Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 3

Мой взгляд скользнул правее, за плиту, дальше, к рядам клеток. Привычка, которую не контролируешь: найти зверя, понять, где он. Я искал серо-синюю чешую и знакомый запах грозы.

Клетка была пуста.

Та самая, третья от края, где сидела Искра. Решётка открыта, пол вычищен. Цепи, которые были прикованы к кольцу в стене, сняты. Пусто.

Что-то провалилось в животе — холодное и тяжёлое. Забрали. Имперцы. Те, в чёрных плащах, которых я видел по дороге к Костянику. Забрали Грозового и увезли.

Или хуже.

— Стоять здесь, — сказал Горб, и мы остановились.

Три Закалённых в ряд, напротив Пепельника и Трещины. Я стоял крайним справа. Ветер шумел поверху, гонял пыль по площадке. Из загонов за спиной продолжал доноситься лязг и ворчание десятков запертых зверей.

Трещина посмотрел на Пепельника. Тот стоял неподвижно, лицо закрыто, и кивнул. Едва заметно.

Трещина сделал шаг вперёд. Кашлянул и пожевал дёснами. Потом заговорил, и голос его звучал иначе, чем утром в бараке. Глуше и медленнее, будто слова тяжелее обычных.

— То, что сейчас будет, называется Принятие Узды. Старше этого Клана. Старше имени Железной Узды. Корни уходят в те времена, когда первые укротители спустились с верхних пиков к границе Мглы и поймали первого дикого зверя. Тогда не было клеток, не было загонов, не было арены. Был человек, был зверь и была верёвка. Верёвка и рука, которая её держит.

Он помолчал. Драконы за спиной рычали, и кто-то из них коротко взвизгнул, железо лязгнуло о камень.

— Есть история. Может, правда, может, нет, кому какое дело. Первый укротитель, которого звали Кость, или Череп, или как-то похоже, смотря кто рассказывает, поймал горного дрейка, привязал к скале и три дня сидел рядом — не бил, не кормил, просто сидел. На четвёртый день дрейк перестал дёргаться. Грох подошёл, положил руку на морду и сказал: ты мой и зверь лёг.

Трещина скрипнул зубами.

— Красивая история. Враньё, конечно. Тот дрейк, скорее всего, просто сдох от обезвоживания — но принцип остался. Укротитель берёт зверя, не дракон выбирает, не звёзды решают, не боги, не духи, не племенные шаманы. Ты, твоя рука и воля.

Он указал на каменную плиту.

— Кнут. Это ваша рука, удлинённая на три шага. Берёте его, и берёте с ним право стоять перед зверем, который может вас убить, и сказать ему, что он будет слушаться. Крюк. Это ваша хватка. Когда зверь дёрнется, крюк удержит. Намордник. Это ваша осторожность. Зверь, у которого закрыта пасть, может только думать. А думающий зверь, рано или поздно, подчиняется.

Он обвёл нас взглядом.

— Когда возьмёте инструменты, вам мажут запястье сажей из драконьего жира. Метка. Не смывается неделю. Пока она на руке — вы не Черви. Ещё не Крючья. Между. Вот в этом промежутке вы и докажете, кто вы на самом деле. Через неделю снова помажем, и так четыре раза.

Ветер донёс из клеток тоскливый и протяжный вой. Молодая виверна, судя по тону.

— Месяц, — сказал Трещина. — Тридцать дней. К концу срока виверна должна: подходить по команде. Ложиться по команде. Принимать намордник без сопротивления. Принимать груз. Не атаковать укротителя. Если сломаете раньше, тем лучше для вас.

Старик помолчал.

— Если не сломаете. За Врата без одежды, без еды, без имени. Или в рабы к Среднему лагерю, навоз возить до конца дней. Это в лучшем случае. Если начнёте чудить. Если наблюдателям что-то не понравится. Если решите придумать свои методы, свои правила, свои фокусы, яма. И из ямы дороги нет.

Пепельник стоял за его спиной и молчал. Красные глаза двигались от одного лица к другому.

— Вопросы?

Горбач молчал, ноги расставлены, челюсть сжата. Сивый молчал, руки по швам, чуть кивнул сам себе. Я молчал. Сердце стучало в рёбра.

Ловушка, вот она, во всей красе. Тридцать дней, один выход, и он через зверя, которого нужно сломать.

Трещина кивнул.

— Тогда подойдите, — сказал Пепельник. Голос тихий и ровный. — Возьмите инструменты.

Горбач шагнул первым. Подошёл к плите, посмотрел на разложенный комплект. Взял кнут. Ладонь обхватила рукоять плотно, будто всю жизнь это делал. Хруст шагнул к нему, макнул палец в глиняную плошку с чёрной жирной массой и провёл полосу по тыльной стороне запястья Горбача. Тот не дёрнулся.

Сивый подошёл вторым. Взял кнут аккуратнее, двумя пальцами сначала, потом перехватил всей ладонью. Горб мазнул ему по запястью. Сивый посмотрел на чёрную полосу и кивнул.

— Падаль, — сказал Пепельник.

Я стоял на месте и смотрел на плиту, на последний комплект. Кнут из грубой кожи, рукоять обмотана бечёвкой, потемневшая от чужого пота. Крюк. Намордник. Моток верёвки. Флакон с бурой жидкостью.

Кнут. Двадцать лет. Двадцать лет я смотрел на то, что остаётся после кнута. Выбитые зубы, ожоги, шрамы на морде, которые зарастают белой кожей и никогда не обрастают шерстью. Глаза, в которых свет погас. Тигрица, которая ложилась на бок при звуке щелчка и закрывала голову лапами. Медведь, который двенадцать лет прожил в цирке и разучился ходить прямо, потому что его били по спине каждый раз, когда он поднимался в полный рост. Волчица, которая не скалилась, не рычала и не выла — месяцами лежала, потому что внутри ничего не осталось.

Этот кнут. Вот этот, на каменной плите, с чужим потом на рукояти.

— Падаль, сюда, — рявкнул Трещина.

Глава 2

— Падаль, — голос Трещины прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Ты сам пойдешь или тебя притащить? Последний раз говорю: подойди к кнуту.

Старик стоял, ссутулившись, и жевал пустыми деснами. В его выцветших глазах уже не было того любопытства, с которым тот смотрел на меня в бараке. Сейчас там плескалось раздражение человека, которому мешают закончить привычное дело.

Пепельник стоял чуть позади. Неподвижный, как изваяние из серого гранита. Ветер трепал пепельные волосы, но мужчина даже не щурился. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, но я кожей чувствовал ледяное внимание. Горбач и Сивый тоже смотрели. Горбач — с нескрываемым злорадством, Сивый — с каким-то затаенным ожиданием.

Я коротко кивнул. Просто чтобы показать, что слышу.

Сделал шаг. Первый и самый тяжелый.

Сапоги стучали по камню площадки. Расстояние в десять шагов растянулось, превращаясь в бесконечность. В голове было пусто и звонко.

Двадцать лет учил людей, что кнут — это признак бессилия. Что если ты взял в руки палку, значит, ты уже проиграл как специалист. Ты не смог договориться, не смог понять, не смог стать для зверя кем-то важным. И вот теперь я шел к этому столу.

Каждый шаг давался с трудом, будто я продирался сквозь густой кисель. Тело, обновленное прорывом, слушалось идеально, но внутри всё вопило: «Не делай этого. Это точка невозврата».

Я подошел к каменной плите.

Кнут лежал передо мной. Тёмная, засаленная кожа, рукоять, обмотанная старой бечёвкой. От него пахло старым жиром и застарелой гарью.

— Бери кнут, — жестко бросил Трещина. — Живо. Хватит ворон считать.

Я медлил. Моя ладонь замерла в паре сантиметров от рукояти. Пальцы мелко дрожали, и я сжал их в кулак, чтобы скрыть это.

Выход без выхода. Если не возьму его сейчас, меня сотрут. Пепельник не будет разбираться в моих тонких душевных организациях. Для него я — инструмент. Либо я работаю, либо меня выкидывают как сломанный хлам. В этом мире не бывает промежуточных вариантов. Либо ты укротитель, либо ты корм.

Чувствовал на себе взгляд Пепельника. Холодный и пронзительный. Тот не злился, а просто ждал.

Я поднял голову и посмотрел в красные, воспаленные глаза.

— Можно слово? — спросил я.

Голос прозвучал глухо, но достаточно твердо.

Трещина аж поперхнулся от такой наглости. Его лицо пошло пятнами, шрамы-трещины на щеках побелели.

— Кнут! — выдохнул он сквозь зубы, и в шипении было столько ярости, что Горбач рядом со мной невольно отшатнулся. — Взял. Быстро!

Я не шелохнулся, продолжал смотреть на Пепельника.