Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 48

Я прошёл всю длину площадки. От утёса до противоположной стены. Никого.

Остановился. Согнулся, упёрся руками в колени. Сердце колотилось рвано и больно. Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнул и выпрямился.

[Безопасный остаток: 3 мин 08 сек]

Три минуты. Ещё глубже? Разумом понимал: Тихоня на Непробужденном. Она не могла уйти так далеко. Даже мне тут тяжело, а ей, с её худым телом и тонкими жилами… Не могла она туда забрести. Физически не могла.

Но ноги уже несли вниз. Ещё пять шагов. Пелена стала вязкой, будто жидкая глина. Каждое движение давалось с усилием, ноги переставлялись медленно, тяжело. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Гул нарастал, заполнял череп, вибрировал в зубах и костях. Дышать приходилось с силой, вырывая каждый вдох из плотной массы вокруг.

Я снова двинулся вдоль площадки. Параллельно берегу, ещё глубже, ещё дальше от воздуха и света. Ноги переставлялись как в киселе, тяжёлые и непослушные. Каждый шаг стоил усилия, от которого темнело в глазах.

[Безопасный остаток: 2 мин 01 сек]

Тени сгущались. Именно здесь, на этой глубине, Пелена была другой. Темнее, плотнее, будто дно колодца. Лиловый полумрак превратился в бурый, почти чёрный. Гул вибрировал в костях так, что зубы ныли.

Я увидел силуэт.

Метрах в трёх, может, в четырёх — кто-то сидел неподвижно, сгорбившись, склонившись над чем-то на земле.

Я остановился и прищурился. Контуры расплывались в мути, но фигура человеческая, сидящая.

— Эй! — голос вышел глухим, будто в подушку. Гул сожрал звук. — Эй!

Ничего. Фигура не шевельнулась.

Я шагнул ближе. Ещё шаг. Под сидящим, на камне, лежало тело. Вытянутое, неподвижное. Худые ноги, бледные ступни. Девушка. А над ней, склонившись низко, почти касаясь лицом, сидел парень. Что-то делал. Я не мог разобрать что.

Ещё шаг.

Я схватил сидящего за плечо и рванул вверх. Тело было лёгким, податливым, будто тряпичное. Голова мотнулась, и лицо оказалось прямо передо мной.

Репей.

Глаза чёрные уеликом, от края до края, без белков и зрачков. Два провала. Рот раскрыт, и зубы тоже чёрные, будто обугленные. Язык тёмный, распухший. Кожа лилово-серая, в пятнах, как у утопленника.

Я отшвырнул его. Репей упал на бок, завалился на камни, и из его горла полез смех. Булькающий, захлёбывающийся, с хрипом и присвистом. Он хохотал, лёжа на мокром камне, и его тело подёргивалось рывками.

Я посмотрел вниз.

Тихоня. Лицо белое, восковое. Губы приоткрыты. Глаза закрыты. А на шее… Там, где шея переходит в плечо, куски мяса вырваны. Рваные, неровные края, будто кто-то грыз. Кровь не текла. В ранах стояло что-то чёрное, густое и неподвижное, как смола.

Руки у меня затряслись от запястий до кончиков пальцев.

Морок. Это морок. Должен быть морок. Пелена показывает то, что ломает. Берёт страхи, лепит из них картинки.

Но запах. Запах гнили и железа, который бил в нос поверх привычной горечи Мглы. И вес тела Репья, когда я его поднимал. Настоящий вес настоящего тела — хоть и непривычно легкое.

Репей перестал смеяться. Поднялся как-то неправильно: сначала выгнулся назад дугой, потом ноги подвернулись, и он встал, будто его дёрнули за нитки. Шея хрустнула, щёлкнула, голова наклонилась под углом, под которым живые головы не наклоняются. Рот растянулся в улыбке, от уха до уха, и чёрные зубы блеснули мокро.

— Падаль, — прошипел он. Голос скрежещущий, с присвистом. Грудь вздымалась и опадала неровными толчками, будто внутри работал кузнечный мех.

Я стоял и смотрел. Кулаки сжались сами, рефлекторно. Отступил на шаг. Ещё на шаг.

— Падаль, — повторил Репей и двинулся ко мне. Ноги переставлялись рывками, тело изгибалось, как у куклы на шарнирах. Голова болталась из стороны в сторону, мотаясь на шее, будто та не держала. — Вку-усная… вку-усная…

Шёпот. Булькающий, с хлюпаньем.

— Жрать. Драконов жрать. Людей жрать. Себя жрать.

Голова Репья дёрнулась влево, вправо, влево, быстро, как у припадочного. Чёрные глаза-провалы смотрели на меня. Или сквозь меня. Или вообще никуда.

[Безопасный остаток: 1 мин 03 сек]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: немедленный выход]

Морок. Это морок. Это тоже морок.

Я метнулся к Тихоне. Подхватил её под мышки, рванул вверх. Тело тяжёлое, мокрое, голова запрокинулась назад. Потащил. Ноги скользили по камням, пелена давила на грудь.

Репей завопил — высоко, захлёбываясь, с рваными паузами, будто кто-то душит и отпускает.

Я тащил. Шаг, ещё шаг, ещё. Спиной к берегу. Держал Репья в поле зрения, его скрюченный силуэт, его дёргающееся тело. Он стоял на месте и выл, и постепенно муть Пелены поглощала его, размывала контуры, пока тотне превратился в пятно, а потом пятно растворилось.

Я тащил Тихоню и смотрел на её лицо. Белое, пустое, с закрытыми глазами. Шея. Рваные куски. Чернота в ранах.

Перевёл взгляд в глубину, где пропал Репей. Снова на Тихоню.

Девушка уже смотрела на меня.

Глаза открыты широко и в них ничего, ни зрачков, ни белков, те же чёрные провалы, что у Репья. Рот раскрылся, и из горла полез смех. Тот же самый: булькающий, захлёбывающийся и неистовый. Она хохотала мне в лицо, и чёрная слюна текла по подбородку.

Сердце сжало так, что потемнело в глазах. Я споткнулся, колено ударилось о камень, чуть не выронил её. Поднялся. Потащил дальше.

Морок. И это морок. Всё морок.

Только одна мысль проскочила, холодная и трезвая: если это морок, то что я тащу? Тащу ли я вообще кого-то?

[Безопасный остаток: 0 мин 31 сек]

Я оглянулся туда, где остался Репей. В лиловой мути что-то двигалось быстро. Силуэт вынырнул из дымки, набирая скорость. Коренастый, низкий, бегущий прямо на меня.

Я отпустил Тихоню. Успел только выставить руки перед собой.

Репей врезался в меня всем телом. Хватка жёсткая, пальцы впились в плечи, ногти продрали кожу. Лицо прямо перед моим, чёрный провал рта, смрад гнили. Всё по-настоящему. Вес, сила, запах, боль. Совсем не похоже на морок.

Его рука метнулась к горлу. Пальцы сомкнулись на кадыке, сдавили. Воздух кончился мгновенно.

[Безопасный остаток: 0 мин 15 сек]

Я рванул правую руку из-под его захвата. Мышцы напряглись, каменная кровь загудела в жилах, и рука вырвалась. Ударил. Кулак вошёл Репью в лицо, в переносицу, с коротким хрустом, мокрым и отчётливым. Голова Репья дёрнулась назад. Ещё удар, левой, в скулу. И я оттолкнул его от себя обеими руками, со всей силы, какая была. Репей отлетел, упал, покатился по мокрым камням.

Сердце схватило резко и больно, будто ледяной гвоздь вогнали между рёбер. Я согнулся, хватанул воздух. Рот полный горечи и железа.

Тихоня лежала рядом. Снова белое лицо, закрытые глаза, бледная и неподвижная.

Я подхватил её и потащил. Уже не думал. Ноги переставлялись сами, тяжёлые, ватные. Каждый вдох отдавал в сердце, и каждый удар сердца казался последним. Будто оно просто остановится на следующем такте и всё.

Пелена светлела. Бурый сменился лиловым, лиловый серым. Я тащил. Тащил. Тащил. Голова показалась над поверхностью, и в лицо ударил ветер, ледяной, режущий, живой. Берег. Мокрые камни. Фигуры людей.

Ещё десять шагов. Пелена сползала с тела, с бёдер, с колен. Навстречу бежали Черви, двое покрепче, уже пришедшие в себя. Краем глаза заметил голову Псаря, показавшуюся из Пелены правее, мокрую, с прижатыми к черепу волосами. Вынырнул подышать или проверить обстановку.

— Давай, давай сюда!

Чьи-то руки подхватили Тихоню, перехватили, забрали вес. Другие руки вцепились мне под мышки, потянули. Ноги подломились, и я упал на колени, потом на бок. Меня аккуратно уложили на камень. Рядом положили Тихоню.

Меня вывернуло. Чёрная, густая жижа хлынула на камень. Желудок сжался ещё раз, и ещё, выворачивая нутро. Казалось, вместе с этой дрянью из меня вытекает всё, каждый орган, каждая кишка. Ещё раз. Горло горело. Глаза слезились.

Наконец я перевалился на спину. Раскинул руки на мокром камне. Ветер обдувал лицо, холодный и чистый, и я просто дышал. Небо надо мной было серым и низким, и оно покачивалось из стороны в сторону, будто весь мир лежал на волнах.