Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 14

Дитрих посмотрел на комтура и отрывисто кивнул. Трещина, которую он высматривал в стене между рыцарями и Стрельцами с первого дня, наконец, расширилась, став оконным проёмом.

Оставшись один за столом, фон Ланцберг допил чай и поставил кружку на стол. Мысли, которые маршал гнал прочь с момента, когда увидел северный склон в лунном свете, теперь заняли центральное место.

Почти семь десятков Бездушных атаковали укреплённый монастырь с гарнизоном в шестьсот с лишним клинков. Пограничье окружало монастырь со всех сторон, и твари регулярно пробовали на зуб людские поселения. Дитрих провёл в Белой Руси достаточно лет, чтобы отличить случайную стаю от чего-то иного. Случайные стаи не сбивались в таком количестве с пятёркой Стриг за спиной. Случайные стаи не ломились в укреплённый периметр. Обычно Бездушные обходили такие места стороной, выискивая добычу полегче. Деревни, одинокие путники, торговые обозы. Тварям хватало инстинкта, чтобы не лезть на рожон.

Эти полезли.

Слишком целенаправленное движение. Слишком точный выбор слабого участка стены, словно кто-то подсказал тварям, где именно находится подмытый грунт и покосившийся частокол. Маршал одёрнул себя: Бездушные не обладали разумом в привычном понимании, и приписывать им тактическое мышление означало скатиться в суеверия, которыми грешили ортодоксы. Совпадение. Неудачное стечение обстоятельств, каких в Пограничье случалось по десятку на сезон. Тварям хватало рудиментарного инстинкта, чтобы найти слабину в обороне. Геоманты укрепят землю, плотники поставят новый частокол, дозоры удвоят.

Логика говорила одно. Чутьё, которое ни разу не подвело фон Ланцберга, говорило другое. Не мысль, а что-то физическое, тянущее под рёбрами.

Дитрих встал из-за стола и пошёл к выходу. Прежде чем заняться ремонтом стены, следовало отправить донесение Платонову. Пусть князь сам решает, стоит ли обращать внимание на нехорошее предчувствие маршала, у которого нет ни единого доказательства, кроме почти семидесяти мёртвых Бздыхов, заглянувших на огонёк.

Бирман перехватил меня на лестнице, ведущей к машинному залу. Я спускался с Молчановым, обсуждая графики поставок рунных сплавов, когда кёнигсбержец шагнул из бокового прохода и молча встал на пути.

— Уделите мне несколько минут, Ваша Светлость? — произнёс он, глядя мне в глаза. — Наедине.

Молчанов покосился на меня вопросительно. Я кивнул ему, и свежетитулованный барон отошёл к лестничному пролёту, заложив руки за спину.

Бирман не из тех, кто тратит чужое время. За пять месяцев совместной работы я видел его улыбающимся ровно один раз, когда замкнутый цикл заработал и мы получили первую успешную плавку. Если этот человек просил о личной беседе, значит причина имелась веская.

Мы прошли по коридору к комнате для отдыха персонала. Небольшое помещение с низким потолком, вырезанное в каменной породе геомантами ещё в ноябре. Каменные стены побелили, и от этого комната выглядела светлее, чем коридоры снаружи

Два стола, скамьи вдоль стен с брошенными на них суконными подушками, лампа со светокамнем на крюке, раковина и простенький артефактный чайник, не требующий огня для нагрева, жестяные банки с сахаром, кофе и чаем, а также пачка галет. Кто-то приклеил на стену вырезанную из газеты фотографию полуобнажённой модели, рекламирующей породистых орловских рысаков. На вешалке у входа висели три рабочих халата, рядом на полке выстроились четыре кружки с несмытыми следами чая. Технологи здесь провели больше часов, чем в любом другом помещении Бастиона, включая собственные каморки.

Инженер сел напротив. Положил ладони на стол, сцепив пальцы. Руки у него были крупные, с въевшейся в кожу металлической пылью, которую не отмывало никакое мыло. Седая щетина на бледных щеках, усталые глаза с покрасневшими белками. Бирман выглядел старше своих лет, и я подозревал, что выглядел так ещё в Минске.

— Я хочу спросить о людях, — сказал он по-русски, с тем жёстким акцентом, который за пять месяцев не смягчился ни на йоту.

Я не спешил задавать уточняющие вопросы, а Бирман не торопился развивать свою мысль.

— Генератор работает, — продолжил он. — Станочный парк вышел на режим. Алхимическое крыло подключено. Литейная плавит сплавы по графику. Всё идёт к тому, что в обозримом будущем Бастион станет публичным. Верно?

— Верно, — подтвердил я.

— Когда это произойдёт, что будет с нами?

Я откинулся на скамье, упёршись лопатками в каменную стену, и посмотрел на собеседника внимательнее.

— Со мной и моими товарищами, — уточнил он. — Семь десятков человек, которые четыре года прожили под землёй в Минске, потом полгода под землёй здесь. Мы казнены. Документов, как и подданства, нет. Ступить на поверхность мы формально не имеем права. За себя я не прошу. У меня никого нет.

Бирман развёл сцепленные пальцы, и я заметил, что костяшки побелели. Кёнигсбержец держал руки сжатыми сильнее, чем казалось.

— У Озолса в Митаве осталась одинокая мать. Она не знает, что сын жив. У Фишера в Риге жена и дочь, — произнёс он тише. — Жена наверняка считает его мёртвым. Дочери было семь, когда он отправился в деловую поездку. Сейчас ей двенадцать. У Якуба в Праге младшая сестра.

Бирман называл имена ровным голосом, загибая пальцы, как загибал бы при перечислении неисправных узлов в турбине. Деловито и точно. Именно эта деловитость сказала мне больше, чем слова: инженер готовил этот разговор долго, отсекая всё лишнее, оставляя сухие факты.

— Эти люди пошли за вами, Ваша Светлость, — продолжил Бирман, — из расчёта. Думаю, вы это прекрасно понимаете. В одиночку через чужие страны, через леса с тварями, без документов и денег, они бы не добрались никуда. Поэтому они работали. Терпели. Понимали необходимость. В Минске они пытались выжить, и этого хватало, чтобы не думать ни о чём другом. Переезд сюда… — он замялся, потёр переносицу, — переезд изменил дело. Появилась надежда, и люди стали ждать. А ожидание, Ваша Светлость, изматывает сильнее подвала. Это чертовски тяжело, когда видишь цель, но не знаешь, когда до неё дойдёшь…

Кёнигсбержец замолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё суше, словно инженер намеренно убирал из него всё, что могло показаться жалобой.

— Петерис последнюю неделю работает рассеянно. Ошибки, которых раньше не допускал. Вчера перепутал допуск на подшипнике. Молодой часовщик из Данцига, Вальтер, перестал разговаривать с товарищами. Сидит, ест, работает, ложится спать. Ни слова за три дня. Якуб тихонько запил, — Бирман загнул ещё один палец. — Пока немного, пока это управляемо, но я знаю своих людей, Ваша Светлость. Если не дать им перспективу, через два-три месяца начнётся разброд. Кто-то забросит работу, кто-то попытается бежать, и бежать ему будет некуда, и он это понимает, но человек без перспективы перестаёт думать рационально.

Я слушал, не перебивая. Бирман имел право договорить, и не только потому, что его люди составляли основу производства. Он имел право, потому что проблема действительно назрела, а я слишком долго откладывал этот разговор.

Когда кёнигсбержец закончил, я несколько секунд сидел молча, перебирая в голове цепочку последствий и различные варианты. Как частенько и бывает в жизни, каждое решение порождает три новых проблемы.

Написать обычное письмо семье означало раскрыть, что «казнённый» жив. Перехваченное письмо свяжет Гаврилов Посад с Минском и подтвердит Бастионам то, что они пока лишь подозревают. Орден разгромлен, но его союзники в Европе никуда не делись. Отказать Бирману означало потерять этих людей. Не через два месяца и не через три. Я потерял бы их в тот момент, когда произнёс бы слово «нет». Надежда, которую дал им переезд из минских подвалов, превратилась бы в уверенность, что их внаглую используют. А люди, убеждённые в том, что их используют, работают ровно до тех пор, пока не найдут способ сбежать или, того хуже, навредить.

— Карл, — обратился я к нему по имени, и собеседник чуть выпрямился на скамье, — я не буду врать, что не думал об этом. Думал. Просто не рассчитывал, что вопрос встанет так скоро.