Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 27

Дитрих стоял на северной стене, когда грохот и крики ударили по ушам с востока. Повернувшись, он увидел облако пыли, осевшую стену и бурый поток, заливавший внутренний двор.

Зиглер оказался ближе.

Комтур стоял в двадцати метрах от пролома и бросился к нему, не дожидаясь приказа. Раненый, с одной рабочей рукой и половиной магического резерва, он встал в проломе и ударил правой ладонью перед собой, выкладывая в заклинание столько энергии, сколько мог отдать за один раз. Ледяная стена поднялась от земли до верхней кромки разрушенной секции, перекрывая пролом сплошной полупрозрачной плитой, по которой тут же застучали кулаки Трухляков с той стороны. Лёд трещал и крошился, держась на чистом упрямстве комтура и остатках его резерва.

Зиглер не остановился. Левой рукой, сломанной, висящей на перевязи, он начал формировать второе заклинание. Дитрих видел это с расстояния в сорок метров и видел, как комтур стиснул зубы, как побелело и без того бескровное лицо, как задрожало всё тело от усилия, переданного через раздробленную кость. Криомантия шла через пальцы левой руки, и каждое сокращение мышц двигало осколки сломанного предплечья внутри разорванных тканей.

Зиглер закричал.

Коротко, сквозь стиснутые зубы, скорее рычание, чем вопль. Ледяной диск сформировался у его левой ладони, завертелся и ушёл горизонтально вдоль ледяной стены, срезая руки и головы Трухляков, просачивавшихся через щели и трещины в барьере.

Он покупал им всем время. Минуту. Может, две. За его спиной Гольшанский перегруппировывал рыцарей, оттаскивая людей с соседних участков, а Стрельцы из подкрепления Грабарёва занимали позиции, разворачивая стволы к пролому.

Дитрих спустился с северной стены, перепрыгивая через ступени, и рванул к восточному участку, расталкивая рыцарей и послушников, бежавших в том же направлении.

— Хенрик, держись! — крикнул маршал, вкладывая в голос всё, что мог, чтобы перекрыть грохот рушащегося льда и стрельбу. — Мы идём!

Зиглер слышал. Он обернулся на мгновение, и Дитрих увидел его лицо, серое, мокрое от пота и искажённое болью, с глазами, в которых не было ни паники, ни отчаяния. Только упрямство. То самое упрямство, которое маршал знал с тех пор, как они вместе были послушниками и драили полы в казарме Бастиона. Хенрик уже тогда не умел отступать. Ни перед наставниками, ни перед старшими рыцарями, ни перед собственным телом, когда то отказывалось выполнять то, чего требовала воля.

Через мгновение стена справа от пролома лопнула.

Небольшой фрагмент, метра полтора, вывалился наружу под ударом Стриги, пробившей ослабленную кладку рядом с основным разрушением. Тварь протиснулась в образовавшийся проём и атаковала сбоку, со стороны, которую Зиглер не контролировал, потому что не мог контролировать всё: и ледяная стена, и морозный диск требовали всего его внимания, обеих рук и остатков резерва.

Удар пришёлся в правый бок. Когти вошли под рёбра и вышли с другой стороны, проткнув тело насквозь. Зиглер дёрнулся, захрипел и выпрямился. Ледяной диск, который он выпустил секундой раньше, описал дугу, вернулся бумерангом и отсёк Стриге голову. Хитиновый шар покатился по камням, разбрызгивая чёрную кровь, а обезглавленное тело рухнуло, увлекая за собой комтура. Когти покинули рану с мокрым хлюпающим звуком, и Зиглер упал на каменные обломки лицом вниз.

Дитрих видел всё это, и это не смог бы забыть, даже если бы захотел.

Рослый поляк Гольшанский перехватил командование в секторе мгновенно, не дожидаясь приказа. Его раскрасневшееся лицо перекосилось от ярости, и он обрушил на пролом стену огня, выжигая очередную партию тварей до пепла. Стрельцы из подкрепления закрыли брешь сосредоточенным огнём, два пулемёта ударили одновременно, с той стороны упала пара мин, и пролом превратился в зону сплошного поражения, через которую ни один Трухляк не мог пройти живым. Геоманты начали поднимать временную баррикаду из обломков, стягивая камни магией, наращивая преграду метр за метром.

Дитрих не ждал, пока пролом закроют. Он бросился к Зиглеру, схватил его за наплечники и потащил назад, подальше от разрушенной секции, по каменному крошеву, снегу и тёмным пятнам крови, своей и чужой. Комтур был чертовски тяжёлый в полном доспехе, и маршал волочил его, упираясь сабатонами в брусчатку, не замечая, как рвутся крепления на собственных перчатках.

Он уложил Зиглера на спину у основания контрфорса монастыря и крикнул:

— Фельдшер! Целитель! Сюда, живо!

Фельдшер прибежал первым, упал на колени рядом с раненым, распорол ножом кожаные застёжки нагрудника, сдёрнул кольчугу одним слитным движением и замер, увидев раны. Дитрих стоял над ними и смотрел, как фельдшер прижимает пальцы к шее комтура, считает секунды и медленно убирает руку.

— Маршал… — начал фельдшер.

— Реанимируй его, — приказал фон Ланцберг срывающимся голосом.

Подбежавший молодой целитель с перепачканными кровью руками, опустился рядом с фельдшером, положил ладони на грудь Зиглера и сосредоточился. Через несколько секунд целитель открыл глаза и посмотрел на маршала с выражением, которое Дитрих запомнит до конца жизни. Горечь и сочувствие, смешанные с невозможностью сделать то, чего от него требовали. Он прочитал ответ раньше, чем лекарь заговорил.

— Он мёртв, маршал, — проговорил целитель негромко. — Когти повредили сердце и лёгкое. Он погиб, прежде чем упал.

Дитрих посмотрел на фельдшера, и тот отвёл глаза.

— Я отдал вам приказ! — произнёс маршал, и голос его превратился в хрип. Впервые за день, впервые за месяц, впервые с того момента, как он встал во главе Ордена. Сорвался, как струна, натянутая сверх предела.

Целитель не шевельнулся. Руки его неподвижно лежали на груди Зиглера, и молодой парень смотрел на маршала снизу вверх с выражением, от которого хотелось его ударить.

— Реанимируйте его! Действуйте, чёрт побери! Я не разрешал вам останавливаться!

Фельдшер и целитель смотрели на него, и в их глазах маршал видел то, чего не мог принять. Они видели командира, который отказывается признать очевидное. Который требует от медицины и магии того, чего они дать не способны. Который стоит над мёртвым другом и приказывает ему жить.

Дитрих опустился на колени. Камни впились в коленные чашечки сквозь поножи, но он этого не заметил. Руки сами легли на плечи Зиглера, сжали мятый металл наплечников, и маршал наклонился к лицу комтура так близко, что чувствовал запах крови, железа и увидел снежинки на чужой коже, оставшиеся от криомантии.

Лицо погибшего было спокойным, расслабленным, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло то самое выражение упрямства, с которым он формировал ледяной диск сломанной рукой за минуту до смерти. Зиглер выглядел так, словно просто устал и прилёг отдохнуть на каменные обломки. Словно сейчас моргнёт, поморщится от боли в сломанном предплечье и спросит: «Долго я провалялся?»

Кровь натекла под тело и пропитала каменные обломки, тёмная и густая.

Не моргнёт. Не спросит.

Зиглер был из тех, кого Орден обтёсывал, но не смог переварить, и при этом человеком, начисто лишённым честолюбия, которое двигало Дитрихом. На два года младше его, коренастый молчаливый парень из-под Риги, которого отец сдал в Орден за долги. В отличие от фон Ланцберга, попавшего сюда по идейным убеждениям папаши-барона, Хенрик оказался в казарме Бастиона потому, что его продажа покрывала отцовский долг ростовщику. Он никогда об этом не говорил, и маршал узнал подробности только через десять лет, случайно, из канцелярского реестра, куда заглянул по другому поводу.

Его товарищ никогда не рассказывал о семье, не писал домой и не получал писем. Единственная личная вещь, которую маршал видел в его келье за все эти годы, была деревянная фигурка лошади, вырезанная грубым ножом, с отломанной передней ногой. Детская игрушка, привезённая из дома, который перестал существовать в тот день, когда мальчика отдали в Орден.

Из него вышел бы отличный учёный или ремесленник, попади он в другое место, но здесь он стал боевым магом, потому что выбора не предложили, и комтуром, потому что Дитрих попросил. Зиглер согласился без восторга, приняв должность как очередную обязанность, и нёс её так же, как нёс всё остальное: добросовестно, тяжело и без жалоб.