Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 54

Две фигуры он отклонил потоком песка, и они врезались в стену за его спиной, уйдя в кирпичную кладку по самое основание, как стрелы в вату. Третья, бронзовый конь с заострённым основанием, ударила в правое плечо и прошла навылет через дельтовидную мышцу, оставив на выходе рваную дыру размером с пятак. Александр дёрнулся, хватаясь за плечо. Кровь хлынула по руке, заливая рукав пиджака и капая на засыпанный кварцевой пылью пол.

Раненый медиамагнат пошёл ва-банк. Весь кварц в помещении разом дрогнул, стягиваясь к единому центру над моей головой. Тонны спрессованного песка формировались в монолитный блок, плотный, как бетонная плита, нацеленный раздавить меня одним ударом. Заклинание пожрало остатки резерва Суворина: ход отчаяния, после которого второй попытки не будет.

Одновременно я ощутил движение за спиной. Тонкая струйка песка, почти неразличимая в общем хаосе бури, тащила что-то из-за декоративной панели у книжного шкафа. В магическом восприятии предмет выглядел провалом — мёртвым пятном, в котором не было ни искры энергии. Свёрток ткани, внутри которого лежало нечто, тщательно изолированное от прямого контакта с магией. Обёртка для того, чтобы песок мог нести содержимое, не развеяв собственное заклинание при касании. Аркалий… Других причин так бережно нести завёрнутый в тряпку предмет посреди боя не существовало.

Струйка подобралась на расстояние вытянутой руки от моей спины, и мёртвое пятно в магическом восприятии подрагивало, готовое сомкнуться на шее или запястье. Замысел был прозрачен: монолит сверху отвлекает, а антимагический металл тихо подбирается сзади и ложится на кожу, гася мой дар.

Я поднял руку, принимая удар монолита на защитный барьер из чистой энергии. Другой рукой потянулся к заклинанию, нащупывая нить чужого контроля. Суворин вложил в эту конструкцию остатки резерва, и связь между ним и кварцевой глыбой была тугой, отчаянной.

Параллельно короткий импульс воли рассёк песчаную струйку за моей спиной, и свёрток ударился о паркет, отскочив вбок. Ткань размоталась, и на полу, по правую руку от меня, блеснула цепочка характерного нефритового цвета. Совершенно безвредная.

— Ловкий ход, Александр Сергеевич, — мой голос, пропущенный через металлическую броню, прозвучал гулким нечеловеческим рокотом, — но недостаточно ловкий.

Три секунды наши воли тянули каменный блок в разные стороны, и пространство между нами искрило от магического напряжения. Металлические обломки мебели дрожали и подпрыгивали на полу, остатки кристаллов на покорёженных стеллажах лопались один за другим, а воздух гудел низкой вибрацией, от которой закладывало уши. На четвёртой секунде нить лопнула — родная стихия и разница рангов решили исход. Монолит затрещал, кварцевые зёрна потеряли связность и расползлись безвольной кашей. Он окончательно рассыпался.

В тот же миг ударная волна прокатилась по пентхаусу, вышибая остатки стёкол на соседних этажах. Пол проломился в двух местах, обнажив арматуру и бетон перекрытий. Трещина пробежала по потолку от стены до стены, и целая секция обшивки рухнула наружу, в пустой оконный проём, открыв вид на ночной Смоленск с высоты двадцатого этажа. Суворина снесло сквозь гипсокартонную перегородку в соседнее помещение. Он ударился спиной о кирпичную кладку несущей стены и сполз на пол, среди обломков и облаков гипсовой пыли.

Наступила тишина. Внезапная звенящая и оглушительная тишина после рёва бури. Кварцевая пыль оседала на руины пентхауса, покрывая всё серо-белым налётом. Единственными звуками оставались посвистывание ветра в пустых оконных проёмах и далёкий вой сирен где-то внизу, на улицах Бастиона.

Пентхаус больше не существовал. Роскошное жилище превратилось в руины с торчащей арматурой, голыми кирпичными стенами, дырами в полу, сквозь которые просматривался этаж ниже, и грудами обломков, присыпанных песком. Хромированная сталь стеллажей покорёжилась, а от шахматной доски осталась лишь расщеплённая деревянная рамка.

Суворин поднялся на дрожащих ногах, прижимая ладонь к ране на плече. Тёмное пятно расползалось по ткани пиджака, который ещё полчаса назад сидел безупречно. Резерв медиамагната был почти пуст — я ощущал его ауру: тусклую и мерцающую, как огонёк дрожащей свечи.

— Послушайте, Прохор Игнатьевич, — начал он хриплым, сорванным голосом, — у меня есть информация, которая вам нужна. Документы, записи, имена. Я могу передать всё в закрытом формате, без публичного…

Я развеял Живую броню. Титановый слой втянулся обратно, обнажив обычную кожу, не тронутую песком. Следом активировал Металлическую чуму.

Заклинание, которое я ни разу не использовал с тех пор, как получил ранг Архимагистра. Знал о нём, чувствовал его внутри своего арсенала, как чувствуешь новый клинок в ножнах, ещё не обагрённый кровью. Не было повода. Ни Щербатов, ни Шереметьев, ни Конрад фон Штауфен не вызвали во мне желания применить именно это.

Оно ждало своего часа — слишком жестокое для честного поединка, слишком личное для поля боя. Я берёг его, сам того не осознавая. Для особого случая. Для врага, который заслужит не просто поражения, а урока.

Глядя на врага, уже открывавшего рот для очередной попытки торга, я подумал о Молчанове. О крестьянах, чьи тела сожгли, чтобы они не поднялись. О погибших рыцарях и Стрельцах. Хладнокровный расчёт уступал место чему-то более древнему и честному — желанию причинить боль тому, кто заслужил её сполна. Злость поднялась откуда-то из-под рёбер, горячая и тяжёлая, и впервые за долгое время я не стал её сдерживать.

— Знаете, что отличает войну от политики? — произнёс я, глядя на него сверху вниз. — На войне последствия решений видны сразу. Отдал приказ — люди умерли. Всё честно. А вы, Александр Сергеевич, привыкли, что последствия вас не касаются. Вы привыкли потворствовать тем, кто убивает. Утверждать сценарии, ставить подписи на полях, готовить информационное прикрытие… И убеждать себя, что их крови нет на ваших руках. Так вот пришло время познакомиться с последствиями лично.

Запонки Суворина, рубиновые, в золотой оправе, дрогнули первыми. Металл вздулся, выпуская тонкие колючие нити, которые проросли сквозь ткань манжет и впились в кожу запястий. Крестик на шее ожил следующим: серебряная цепочка дёрнулась, сжимаясь, и от каждого звена потянулись шипастые побеги, царапая шею. Зажим для галстука раздулся, выстреливая усиками сквозь ткань рубашки, а булавка на воротнике раскрылась веером колючек, впившихся в ключицы.

Александр дёрнул руками, пытаясь сорвать аксессуары. Нити уже вросли. Металл полз всё дальше и дальше, разрастаясь шипастой коростой. Ремень с металлической пряжкой ожил последним — пряжка раздулась, выпуская корни в ткань брюк и кожу живота.

Противник закричал. Звук был тонкий и сдавленный, совсем не похожий на голос человека, который привык командовать десятками техников в аппаратной. Он попытался создать песчаный кокон, отсечь поражённые участки, но кварц не шевельнулся: моя воля держала заклинание мёртвой хваткой.

Я шагнул к нему и процедил негромко:

— Не буду зачитывать вам список погибших. Вы всё равно не запомните их имён. Для вас они никогда не были людьми, правда? Просто статистика, фон для репортажа. Сожжённые деревни выглядят эффектнее на экране, чем целые. Вот только посреди этой статистики оказались мои люди. Мои, Александр Сергеевич, а ещё там были дети…

Металл продолжал расти. Колючие нити оплетали рёбра, подбираясь к сердцу. Каждая секунда добавляла новые побеги, жадно стремившиеся поглотить больше плоти. Противник рухнул на колени. Шипы впивались при каждом вдохе, превращая дыхание в пытку.

— Мне очень хочется сделать из вас пример, — продолжил я, остановившись в двух шагах от скорчившейся фигуры. — Показать всем остальным, что бывает с теми, кто решает тронуть моих людей. Ваш единственный шанс остаться в живых — оказаться полезнее живым, чем мёртвым.

Суворин захрипел. Из прокушенной губы текла кровь, смешиваясь с кварцевой пылью на подбородке. Глаза медиамагната, ещё недавно холодные и расчётливые, отразили осознание, что словами из этого не выкрутиться.