Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 8

— Ты получил три серьёзных ранения за полгода, — заметил конунг, и голос его не выражал ничего.

— Да, — ответил Сигурд.

Эрик кивнул, отпил мёда и поставил кружку на стол.

— Зачем ты приехал?

Сигурд посмотрел отцу в глаза.

— Я прошу твоего благословения на брак с Василисой, дочерью князя Дмитрия Голицына, владыки Московского Бастиона.

Конунг Эрик не изменился в лице. Он перевёл взгляд на секиру Хакона над камином, потом обратно на сына, и Сигурд увидел, как за спокойными серыми глазами отца заработал механизм, считавший варианты быстрее любого рунического процессора.

— Расскажи мне о ней, — попросил он.

Конунг слушал, и по мере того, как сын говорил, выражение его лица менялось. Теплота, с которой он встретил Сигурда, не исчезла, а ушла вглубь, уступив место чему-то более холодному, более расчётливому.

— Голицына, — повторил Эрик, когда сын закончил. — Ближайшая соратница Платонова. Длинные языки говорят, он окрестил её своей названной сестрой.

— Так и есть.

Конунг встал и подошёл к окну. За стеклом серела гавань, корабли покачивались на волнах, и чайки кружили над причалами.

— Я слежу за Платоновым с тех пор, как ты впервые упомянул его имя, — сказал Эрик, не оборачиваясь. — Войны с Владимиром, Муромом, Ярославлем, Костромой. Устрашение князя Вадбольского в Астрахани каменным драконом. Штурм Минского Бастиона. Конфликты с Потёмкиным и, насколько я могу судить, с половиной русского Содружества.

Отец помрачнел и сурово продолжил:

— Тридцать лет я удерживаю Домен между франками, германцами и ломбардцами, которые делят Европу, как пирог. Ливонцы дышат нам в затылок. Датчане душат пошлинами. Норвежцы конкурируют за торговые маршруты. Мы выживаем потому, что не привязываемся ни к одной стороне. Ни к одной, Сигурд. Это основа нашей безопасности. Брак с дочерью Голицына привяжет род Эрикссонов к самому непредсказуемому игроку на континенте.

Конунг повернулся к сыну.

— Если Платонов победит и выстроит свою империю, мы окажемся союзниками сверхдержавы, и в этом есть определённая выгода. Если проиграет, а за полтора года он нажил врагов больше, чем большинство князей за всю жизнь, мы станем соучастниками и унаследуем его врагов. Ты готов поставить судьбу нашего королевства на одного человека, которого знаешь меньше года?

С каждым вопросом Сигурду становилось тяжелее, и не потому, что отец был несправедлив, а потому, что был абсолютно прав, вытаскивая на свет то, что сын прятал даже от самого себя.

— Платонов не авантюрист, — возразил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я видел Угрюм. Город, который он за полтора года создал из умирающей деревни. Академию, где дети крестьян и бояр учатся вместе. Армию, которая сражается не за добычу, а за тех, кто остался дома. Он строитель, отец. Настоящий конунг.

Эрик усмехнулся, и усмешка эта была невесёлой.

— Строители опаснее завоевателей, сын. Завоеватель приходит с мечом. Его можно убить, и всё, что он захватил, развалится. Строитель приходит с технологиями, дорогами и справедливыми судами. Когда люди начинают сами хотеть того, что он предлагает, его уже не остановить.

Конунг вернулся к столу и сел напротив Сигурда. Взял кружку с глёгом, покрутил в ладонях, поставил обратно.

— Есть вторая сторона, — сказал он, и Сигурд понял по изменившемуся тону, что разговор переходит от политики к чему-то глубже. — Посмотри на стену.

Сигурд посмотрел. Секира Хакона Одноглазого тускло поблёскивала в свете камина.

— Тысячу лет назад наш предок отказался уходить на Русь вместе с Хродриком, — продолжил Эрик. — Сказал: «Моё место — на земле предков». Этот выбор определил всё, что было после. Наш род выжил потому, что не терял себя в чужих войнах и чужих амбициях. Каждый конунг помнил: наша сила в корнях, а не в ветвях.

Он наклонился вперёд.

— Ты собираешься связать наш род с княжной, чей отец правит крупнейшим Бастионом Содружества, и это выгодный брак, но её ближайший союзник ведёт войну каждые три месяца. Если завтра Платонов потребует шведских бойцов для войны с очередным князем, а ты к тому моменту будешь женат на Василисе, связан обязательствами, и она захочет помочь Прохору, ты пошлёшь наших людей? А если в это самое время Ледяные Йотуны и Хельбьёрны ударят с севера, кто встанет на заставу?

Сигурд молчал. Ему нечего было ответить, потому что отец задавал вопросы, на которые не существовало правильных ответов, только нелёгкий выбор, с которым можно жить…

Эрик выпрямился в кресле и сложил руки на животе. Жест, который Сигурд помнил с детства: так конунг садился, когда выносил решения, и спорить после этого жеста было бесполезно.

— Не думай, что меня не волнует твоё счастье. Это не так, сын. Однако прежде всего я думаю о том грузе, что лежит на наших с тобой плечах, — он выдержал долгую паузу. — Я дам благословение. При двух условиях. Первое: Домен всегда должен стоять для тебя на первом месте. Перед любыми обязательствами перед тестем. Перед Платоновым. Перед кем бы то ни было. Если когда-нибудь тебе придётся выбирать между Доменом и чем-то ещё, ты выберешь Домен. Это не просьба.

— Второе?

— Василиса приедет жить сюда. Не ты переедешь на Русь, а она переедет к тебе. Наследник Домена живёт в Домене. Это не обсуждается.

Тишина легла между ними, как камень на дно колодца. Сигурд слышал потрескивание дров в камине, далёкий крик чайки за окном, собственное дыхание. Он думал о возлюбленной. О том, как она стояла на обрыве над рекой у Угрюма и рассказывала о своём детстве. О её руках геоманта, способных двигать тонны камня, и о том, как эти же руки дрожали, когда она впервые взяла его за ладонь. Об Угрюме, где она была нужна. О лаборатории, где она работала. О Прохоре, который называл её сестрой и не мог обойтись без её магии и ума.

Сигурд посмотрел на отца. Конунг ждал, и терпение его было небезграничным.

— Клянусь…

Эрик встал, подошёл к сыну и положил ему руку на плечо. Коротко сжал, хлопнул по спине. Обнял. Объятие длилось секунды две, не больше.

— Благословляю, — сказал повеселевший конунг и отступил. — Привези мне невестку, когда она будет готова. А сейчас иди, поешь с дороги. Ты похудел, мальчик мой. Тебя там что, не кормят?

Сигурд вышел из охотничьей комнаты и прислонился спиной к стене коридора. Закрыл глаза. Разговор длился меньше получаса, а ощущение было такое, словно он отвоевал целый день.

Обратная дорога заняла неделю, и всё это время Сигурда мучили два осознания, сплетавшиеся в один тугой узел. Первое: отец был прав в каждом слове. Каждый вопрос, каждый аргумент попал в цель, и Сигурд не мог отрицать ни одного. Однако по факту его чувства к Василисе оказались обвешаны политическими условиями, искренний порыв превращён в дипломатическую сделку, и он ненавидел это, хотя понимал необходимость. Конунг мыслил как правитель, ответственный за тысячи жизней, и право на романтику в этом уравнении стоило меньше, чем безопасность подданых.

Второе осознание было тяжелее первого. Сигурд дал обещание, которое не был уверен, что сможет сдержать. Попросить Василису оставить отца, брата, лабораторию, друзей, город, где её ценят и где она нужна, ради жизни в замке на краю мира, где она не знает ни языка, ни обычаев, ни единой живой души, кроме него самого, означало потребовать жертву, масштаб которой кронпринц пока не мог оценить до конца. А если она откажется? А если согласится и будет несчастна? А если Прохор позовёт на помощь, Василиса захочет ехать, и Сигурду придётся выбирать между клятвой отцу и женщиной, ради которой он эту клятву давал? Будущий правитель Домена не знал, согласится ли она, и ещё меньше знал, имеет ли право просить.

Он пытался представить любимую здесь, в Стокгольме, среди каменных стен и суровых ветров, вдали от всего, что составляло её жизнь, и картинка не складывалась. Можно попросить дерево расти в другой почве. Вопрос в том, приживётся ли оно или засохнет, как сад его матери?..