Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 10

— Я хочу… Я бы хотел добровольно войти своим княжеством в состав ваших владений, — произнёс мой визави, и голос его дрогнул. — Передать вам суверенитет в обмен на защиту.

Тюфякин торопливо, будто боясь, что его перебьют, добавил:

— Я желаю сохранить титул, дворец, доходы с земель. Мне важно, чтобы привычный уклад моей семьи остался нетронутым. Взамен вы ставите Стрельцов на стены, включаете Суздаль в свою экономическую и военную систему, а мы подчиняемся вашим законам.

Он сглотнул и добавил тише:

— Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать.

Собеседник уставился на меня, ожидая ответа с затравленным выражением человека, который поставил всё на зеро и теперь смотрит, как шарик катается по кругу.

Я помолчал несколько секунд, давая его словам повиснуть в воздухе. Не ради эффекта, а потому что обдумывал формулировку. Тюфякин пришёл ко мне сам. Я мог бы выжать из него больше: всевозможные уступки и контрибуции. Мог бы обвить сделку десятком дополнительных условий, каждое из которых Тюфякин проглотил бы, потому что ему некуда было деваться. Я этого делать не стал. Просто не видел нужды. Груша, упавшая в руку сама, не нуждается в том, чтобы из неё выдавливали сок.

— Условия приемлемы, — сказал я. — Вы получите всё вышеозначенное.

Яков Никонорович выдохнул. Плечи, подтянутые к ушам, опустились на добрые пять сантиметров. Он потянулся к чашке и на этот раз действительно сделал жадный глоток.

— Одно уточнение, — добавил я, и князь замер с чашкой у губ. — Я пришлю людей, которые помогут вам с управлением. Опытных администраторов, знающих, как организовать оборону, наладить снабжение и налогообложение, привести в порядок стены и дороги. Они снимут с вас непосильный груз забот.

Тюфякин медленно поставил чашку обратно. Водянистые глаза на мгновение стали острее, чем обычно. Он понял. «Помощники» будут управлять Суздалем, а князь сохранит титул и декоративные функции. Условия сделки лежали на поверхности, и обе стороны видели их одинаково отчётливо.

— Я… ценю эту заботу, — выговорил собеседник, не отводя взгляда. — Единственное, о чём я прошу, Прохор Игнатьевич, чтобы условия жизни моей семьи не пострадали. Супруга, дочь… они привыкли к определённому достатку. Мне важно знать, что перемены не коснутся их благополучия.

— Не коснутся, — ответил я. — Ваша семья останется под моей защитой наравне с любым моим доверенным вассалом.

Тюфякин кивнул и провёл платком по лбу в последний раз, после чего убрал его в карман, будто символически закрывая тему волнения. Мы перешли к формальностям. Я попросил его встать. Магическая клятва заняла минуту: стандартная формулировка, знакомые голубоватые руны, проступившие на коже обоих, обещание верности в обмен на защиту и покровительство. Князь произносил слова тихо, но без запинки. Руки его больше не дрожали.

— Моя канцелярия подготовит бумаги и пришлёт в Суздаль в ближайшие дни, — сказал я, когда свечение рун погасло. — Все условия будут зафиксированы письменно, с подписями обеих сторон.

Доверие доверием, а порядок в делах должен быть чёткий, чтобы потомки моего гостя не испытывали иллюзий в том, как на самом деле обстоят дела с подчинением их княжества.

Тюфякин поблагодарил ещё раз, коротко и без прежней суетливости, и вышел. Я слышал его шаги в коридоре, потом на лестнице, потом затихающий гул голосов внизу, когда князь Суздальский и его крошечная свита направились к выходу.

Я остался один в кабинете, повернув лицо к карте.

Суздаль располагался между Владимиром и Гавриловым Посадом. Крохотное пятно, зажатое между моими территориями. С его присоединением агломерация от Угрюма до Гаврилова Посада замыкалась, образуя сплошной массив, в котором не осталось чужих анклавов. К северу от этого массива лежали мои владения в Ярославле и Костроме, а между ними и основными землями вклинивались Иваново-Вознесенск на востоке и Ростов на западе.

Я провёл пальцем по этим двум незакрашенным пятнам и мысленно вернулся к Потёмкину. Князь Смоленский планировал уничтожить мой Бастион. Натравил Бездушных, спровоцировал Гон, синхронизировал медийную атаку. Результат его усилий: Гаврилов Посад устоял, Бастион строится, а Суздаль, который прежде колебался, упал мне в руки, потому что тот самый Гон показал Тюфякину, чего стоит его «независимость» без мощной армии и крепких стен. Ирония, которую Илларион Фаддеевич оценил бы по достоинству, если бы был жив.

Дни после смерти Потёмкина потекли в размеренном и рабочем ритме. Михаил просыпался ночью так часто и орал так громко, что Скальд демонстративно улетал спать подальше от княжеской резиденции. Я вставал раньше обоих, но перед тем как уйти в кабинет, несколько минут стоял у колыбели и смотрел на спящего сына. Крохотные пальцы, сжатые в кулаки, нахмуренные во сне брови. Ярослава кормила его сама, отказавшись от услуг кормилицы, и я не стал спорить, хотя Альбинони бурчал что-то о графиках сна и режимах питания. Когда Михаил засыпал у неё на руках после кормления, Ярослава откидывала голову на спинку кресла и закрывала глаза, и в эти секунды лицо у неё было таким, каким я не видел его ни разу за всё время нашего знакомства: совершенно беззащитным и безмятежным.

Утренние часы я проводил за документами. Потёмкин оставил после себя дыру в политическом ландшафте Содружества, и меня настораживало то, что никто не торопился её заполнять. Коршунов докладывал одно и то же: тишина. Ни официальных заявлений, ни протестов, ни даже привычных анонимных колонок в Эфирнете о «нарушении суверенитета Смоленска». Князья, которые ещё месяц назад соревновались в красноречии, давая комментарии репортёрам, молчали так дружно, словно получили одну и ту же инструкцию. Подобная согласованность настораживала сильнее любого открытого недовольства, потому что означала одно из двух: либо все ждали, кто выступит первым, либо разговор уже шёл, только за закрытыми дверями и без меня.

Белозёров прислал сводку по бюджету на содержание новых гарнизонов. Оба Стремянникова готовили юридическую и налоговую базу для интеграции присоединённой территории. Я читал, визировал, отправлял обратно с пометками, принимал людей, отдавал распоряжения. Обычная канцелярская война, в которой побеждает тот, кто не устаёт подписывать бумаги.

Егора и Петра Вдовина я проверял раз в неделю. Рутинным обучением основам магии занималась академия: учителя давали теорию, Ольтевская-Сиверс вела практические занятия, а мои ученики посещали их наравне с остальными. Моя роль в их подготовке выглядела иначе. Я давал задание, объяснял принцип, показывал один раз и оставлял их в покое на долгое время, позволяя тренироваться самостоятельно, набивать собственные шишки и искать собственные решения. Потом возвращался, устраивал срез, разбирал ошибки и задавал следующую ступень. Этот метод работал лучше ежедневного контроля, потому что формировал привычку думать, а не ждать подсказки от наставника. Да и не смог бы я выступать в роли наставника, который вечно держит своих подопечных за руку. Мой рабочий график этого простого не позволил бы.

Шестнадцатилетний Егор сильно вырос из ученика, которого я когда-то учил правильно чувствовать кристаллическую решётку. За год сын кузнеца прошёл путь от Подмастерья первой ступени до Мастера первой, и Карпов давно перестал называть его темп развития «издевательством над учебной программой», потому что привык. Я всё чаще давал ему задания не учебные, а настоящие: выковать партию клинков из Сумеречной стали с руническим усилением, отладить конструкцию магически армированных бронепластин для гвардии, настроить резонанс кристаллических матриц в новой партии жезлов для академии. Парень чувствовал внутреннюю структуру сплавов так, как я в его возрасте ещё не умел. С другой стороны, у меня в шестнадцать лет не было ни мудрого наставника, ни целой академии, где Эссенцию раздают бесплатно. Я усмехнулся собственным мыслям. Порой я ловил себя на мысли, что передо мной уже не воспитанник, а младший коллега, которому не хватает только боевого опыта и жизненных шрамов.