Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 18

Светлояров помолчал, глядя на воду Волхова. Баржа с зерном медленно проплывала внизу, и её отражение дробилось в мелкой ряби.

— Дроны пришли из-за океана, — сказал он. — Из Бастиона Детройт.

Я не пошевелился. Ветер, отсечённый заклинанием, не касался лица, и оттого воздух казался неподвижным и тяжёлым.

— И по результатам анализа всей цепочки, — Светлояров повернулся ко мне, и серые глаза его впервые за весь день утратили выражение мягкой озабоченности, став жёсткими и внимательными, — у меня есть все основания полагать, что человек, заткнувший рот Потёмкину, сидит именно там.

Глава 6

Зеркало в покоях было высоким, в резной дубовой раме, и Полина Белозёрова смотрела в него так, словно видела там чужую женщину. Белое подвенечное платье облегало фигуру мягко, без лишней помпезности. Открытая шея, узкое в талии, длинный подол с едва заметным шлейфом. Простое и красивое, именно такое, какое она хотела.

Пальцы чуть дрожали, когда она поправляла серьгу.

— Стой ровно, не вертись, — Василиса присела на корточки у подола и осторожно расправляла складки ткани, придирчиво разглядывая каждый сантиметр подшивки. — Если зацепишься на лестнице, я лично тебя прибью, и никакой жених не поможет.

— Ты моя подружка невесты или мой палач? — Полина покосилась на княжну.

Голицына подняла голову. Изумрудные глаза блеснули, и на лице проступила та ухмылка.

— Одно другому не мешает.

Анфиса стояла чуть в стороне, склонив голову набок, и разглядывала отражение невесты с выражением человека, который видит что-то хорошее, но не совсем законченное.

— Полин, а ты не думала про жемчуг вместо сапфиров? — спросила менталистка мягко. — Мне кажется, к твоему овалу лица он подошёл бы чуть лучше.

— Сапфиры подарил Тимур, — ответила Полина.

— Тогда забудь, что я сказала, — Большакова улыбнулась и подняла ладони. — Сапфиры прекрасны.

— Ещё бы, — бросила Василиса с пола, не поднимая головы. — Жених-пиромант. Попробуй брякни, что его подарок не подходит.

Полина рассмеялась, и дрожь в пальцах на мгновение унялась. Две служанки, суетившиеся вокруг с булавками и нитками, переглядывались с выражением людей, не привыкших к подобному тону среди аристократок. Одна из них, пожилая и основательная, ловко подколола шлейф и отошла на шаг, оценивая результат.

Волнение жило в груди тёплым гудящим клубком. Лёгкое, щекочущее, совсем не похожее на тот страх, к которому Полина привыкла за последние годы. Страх перед матерью, перед её голосом в коридоре, перед звуком шагов за дверью комнаты. Страх не угодить, не соответствовать, не дотянуть… Сегодняшнее волнение было из другого материала, и Полина с удивлением обнаружила, что ей нравится его чувствовать.

Будущая ландграфиня поправила причёску, убирая выбившуюся прядь за ухо, и мысли потекли назад, в последние полгода.

Операция прошла в конце октября. Полина помнила каждую минуту: как вводила гидромантические нити сквозь ослабшую защитную ауру, как перекрывала сосуды один за другим, как Альбинони страховал, считая вслух пульс матери, как пот заливал глаза и руки тряслись от напряжения. Помнила тихое «Полли», которое Лидия произнесла за мгновение до того, как защита опала.

Первые недели после операции тянулись мучительно. Мать лежала в палате «Тихой гавани» и смотрела в потолок взглядом, от которого внутри всё сжималось. Путаница в словах, странные обрывочные фразы, а также длинные паузы, когда Лидия замирала на полуслове и не могла вспомнить, о чём говорила. Загудаев фиксировал динамику, каждую неделю проводил тесты и произносил одну и ту же фразу: «Опухоль отмирает, давление на лобные доли снижается, наберитесь терпения». Полина набиралась. Приезжала через день, сидела в кресле у кровати, читала вслух или просто молчала, пока мать дремала.

Потом был день в начале ноября, когда Лидия посмотрела на вошедшую дочь и сказала: «Полина». Ровным голосом, без приказного тона или привычной колкости. Просто назвала по имени. Белозёрова остановилась на пороге палаты и несколько секунд не могла заставить себя сделать следующий шаг, потому что эта интонация была настолько незнакомой, что показалась чужой. Мягкость в голосе матери звучала так, будто кто-то перенастроил инструмент, фальшививший годами.

Неделя за неделей перемены накапливались. Возвращалась не прежняя Лидия, которая вламывалась в комнату дочери и отчитывала прислугу за недостаточно ровные складки на скатерти. Возвращалась женщина, которая словно просыпалась после длинного кошмарного сна и обнаруживала вокруг себя руины. Сначала растерянность, когда мать подолгу сидела на кровати, уставившись на свои руки, и Полина видела, как двигаются её губы, будто она перебирает про себя какой-то список. Потом вопросы. «Что я сделала?» «Сколько времени прошло?» «Где Германн?» Полина отвечала честно. Не щадила, но и не добивала. Лидия слушала, и каждый ответ физически давался ей тяжело: плечи опускались, пальцы сжимали край одеяла, а взгляд стремился уйти в сторону.

В январе мать переехала обратно во Владимир, в семейную усадьбу. Она уже ходила сама, читала, пила чай без посторонней помощи. Полина навещала её по выходным, приезжая из Костромы с водителем и охраной. Однажды, в середине месяца, она нашла Лидию в библиотеке усадьбы. Мать сидела в кресле у окна, закутавшись в шерстяной плед, и перебирала корешки книг на низком столике с выражением лица человека, заново осваивающего забытое занятие.

— Принеси мне что-нибудь из зарубежной литературы, — попросила Лидия, когда Полина вошла. — Здесь только юридические справочники и какие-то бухгалтерские трактаты. Твой отец, кажется, за последние два года не купил ни одного нового романа.

Гидромантка привезла несколько книг на следующей неделе. Лидия взяла верхнюю, перелистала, задержалась на титульном листе.

— Помнишь, мы с тобой читали Бомарше в оригинале? — спросила она, не поднимая глаз. — Твой французский тогда хромал, ты путала каждое третье слово, а я злилась.

Помолчала. Пальцы с ещё заметным тремором скользнули по обложке.

— Мне не следовало злиться…

Полина стояла у дверного проёма и не знала, что ответить, потому что для Лидии Белозёровой, привыкшей командовать, указывать и критиковать, эта фраза стоила больше любых развёрнутых извинений. Мать никогда не признавала ошибок. Болезнь и операция не изменили её характер целиком, но убрали тот чудовищный, давящий нарост, который превращал сложную женщину в тирана. То, что осталось, было угловатым, трудным в обращении, но всё же человеческим.

В конце февраля мать спросила прямо: как именно её вылечили. Полина объясняла долго. Сидела на стуле рядом с креслом Лидии и рассказывала про водяные нити, про перекрытие питающих сосудов, про то, как отрабатывала технику на свиных мозгах в дворцовой лаборатории Костромы, потому что живой мозг совсем не похож на мёртвый. Рассказала про макет черепа из папье-маше, который Альбинони помог ей сделать: разноцветные медные проволочки вместо сосудов, красные артерии, синие вены, жёлтые нити, ведущие к опухоли. Рассказала, как часами тренировалась проводить водяной жгут по лабиринту этих проволочек, добиваясь точности в десятые доли миллиметра.

Лидия слушала молча, не перебивая, и Полина поймала себя на мысли, что впервые рассказывает матери о своей работе без страха быть осмеянной. Без ожидания, что последует холодное «И зачем тебе всё это?» или «Опять твои глупости».

Когда Полина закончила, в комнате повисла долгая тишина. За окном усадьбы ветер шевелил голые ветки клёнов, и тени скользили по стенам.

— Ради меня ты разработала операцию, которой до этого не существовало, — произнесла Лидия, — а я порвала твой медицинский атлас…

Полина не ответила. Ком в горле не позволил.

— Я помню, как преподаватель в Академии хвалил мне тебя, описывая твои успехи, — продолжила мать. Голос был тихим, ровным, и каждое слово давалось ей с усилием. — Помню, что чувствовала, когда слушала его. Не радость. Мне хотелось, чтобы он замолчал. Чтобы перестал перечислять, что ты умеешь, потому что каждое его слово звучало как упрёк мне самой. Я вышла замуж, родила дочь, устраивала приёмы и контролировала прислугу. А ты в столь юном возрасте уже делала то, чего я не смогла бы и в сорок. Я долго не могла осознать причину для для столь уродливого чувства и только сейчас поняла, что это было… Зависть. На самом деле я злилась не на тебя. Я злилась на себя за то, что растратила собственную жизнь на вещи, которые ничего не стоили, и не могла этого признать. Проще было посадить тебя в клетку, чем вылезти из своей собственной…