Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 33

— Вот аналитическая записка, которую я готовил последние два месяца, — Морозов провёл пальцем по левой колонке. — Здесь урожайность крупных помещичьих хозяйств Владимира за последние десять лет. А здесь, — палец сместился вправо, — урожайность мелких крестьянских наделов по соседству. Разница видна невооружённым глазом. В среднем от двух до четырёх раз.

Я изучил цифры. Они были безжалостны.

— Причины?..

Морозов кивнул в сторону Воскобойникова.

— Мирон Никонович разбирается в этом лучше меня.

— Четыре причины, Ваша Светлость, — Воскобойников заговорил увереннее, ступив на знакомую почву. — Первую я уже называл: наука. Именно помещики нанимают агрономов на постоянной основе, закупают удобрения и самые жизнеспособные дорогие семена, проводят опыты с культурами. Одинокий крестьянский двор не может себе этого позволить. Для хозяйства в пятьсот гектаров это посильные траты, для надела в пять — неподъёмные.

Воскобойников загнул палец.

— Вторая. Инфраструктура. Крупные помещичьи хозяйства — это зачастую цельные комплексы, охватывающие весь цикл от сбора урожая до производства готовой продукции. Мельницы, элеваторы, маслобойни, колбасные цеха, сахарные и винокуренные заводы. Весь этот пищепром стоит на помещичьих землях и строился на помещичьи деньги. Ни один крестьянский двор нужных сумм не соберёт.

Второй палец.

— Третья. Страховка от голода. В неурожайные годы именно помещичьи склады кормили крестьян. Мужик не способен создать запас на чёрный день, у него нет ни складских помещений, ни излишков. Помещик хранит зерно на два-три года вперёд, а крестьянин живёт от урожая до урожая.

Третий палец. Собеседник помедлил, подбирая слова.

— Четвёртая, и самая важная. Техника. Вся сельскохозяйственная техника сосредоточена в руках крупных хозяйств. Артефактные плуги Арсеньева — лучший тому пример.

Боярин наклонился вперёд, подавшись грузным телом к столу.

— Один артефактный плуг увеличивает производительность втрое и берёт на себя семьдесят процентов нагрузки. На пятидесяти гектарах помещичьей пашни он окупается за один сезон. А теперь представьте крестьянина с пятью гектарами. Даже если бы он мог купить такой плуг, а стоит он как хороший зачарованный меч, — тот простаивал бы девяносто процентов времени. Покупать мельницу, чтобы молоть зерно для одной семьи, бессмысленно. Покупать артефактный плуг для пяти гектаров — точно так же.

Я молчал, давая ему договорить.

— Жадность тут ни при чём, Ваша Светлость. Чистая экономика. Помещик приобретает один плуг и обрабатывает им землю для десятков дворов. Арсеньев физически не способен выпустить столько плугов, чтобы обеспечить каждый двор, да и Сумеречной стали с магическими кристаллами на это не хватит. Производственная база не масштабируется за год-два. Если раздробить крупное хозяйство на мелкие наделы, плуг не достанется никому — потому что ни один отдельный двор не сможет ни купить его, ни окупить.

Воскобойников выпрямился и потёр переносицу.

— Буду говорить прямо. Когда я увидел еженедельные репортажи «Содружества-24» о пилотных деревнях с арендными договорами, я понял, куда движется дело. Если крестьян переводят на аренду и дают право самим продавать урожай, рано или поздно им дадут и землю. Такие репортажи не снимают ради одного эксперимента, значит, готовится что-то масштабное. Мы с Никитой Дмитриевичем сели и посчитали, что произойдёт, если землю целиком раздробить на мелкие наделы. Ответ перед вами, — он кивнул на разложенные таблицы. — Уровень агрокультуры рухнет, и через два года цифры из правой колонки станут нормой по всему княжеству, а при неурожае погибнут люди.

Повисла тишина. Я смотрел на таблицы, позволяя мыслям выстроиться.

Цифры были честными. Я знал этого человека достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: он не станет подгонять данные под вывод. Мирон годами доказывал скептикам, что пятиполье и мелиорация работают лучше трёхполья, и привык оперировать фактами, а не домыслами.

— Идея, — сказал я, — не только в том, чтобы передать землю крестьянам. Дворяне должны приносить реальную пользу державе, а не просто владеть землёй, которую обрабатывают другие. Если не дробить — скажите мне: что мешает помещику и дальше сидеть на земле, собирать ренту и ничего не делать?

Воскобойников и Морозов переглянулись. Вопрос попал в самое яблочко, и оба это понимали.

Морозов подался вперёд и заговорил:

— Позвольте, Ваша Светлость, взглянуть на проблему шире. Не все помещики одинаковы. Я объехал десятки деревень и увидел две совершенно разные категории.

Он раскрыл свою тетрадь.

— Первая, назовём это… «служилое дворянство». Офицеры, чиновники, маги на государственной службе. Земля для них обуза. Они не живут в поместьях, не занимаются хозяйством. Вместо них всем распоряжаются управляющие, которые в большинстве случаев ворюги и бездельники. Урожайность на таких землях самая низкая — порой хуже, чем у соседних крестьян, которые хотя бы заинтересованы в результате.

Никита перевернул страницу.

— Для них ваша реформа, как мы её понимаем, станет подарком. Получают компенсацию живыми деньгами, вкладывают в банк, получают фиксированный доход. Я надеюсь, — боярин посмотрел на меня осторожно, — компенсация предусмотрена?.. — он практически задержал дыхание, опасаясь, что князь совсем потерял разум в погоне за меритократией.

— Предусмотрена, — подтвердил я.

Морозов с заметным облегчением кивнул.

— Тогда эти дворяне ничего не теряют. Их земля спокойно дробится на крестьянские наделы, потому что никакой ценной инфраструктуры там нет. Управляющий-ворюга не построит ни мельницу, ни элеватор.

Он помолчал, и я заметил, как напряглись мышцы на его скулах.

— Вторая категория — земельное дворянство. Те, кто реально живёт на земле и ведёт хозяйство. Таких, по моим подсчётам, не больше четверти от общего числа помещиков во Владимирском княжестве. Зато именно они кормят всех остальных. Их хозяйства представляют собой цельные системы, как я их уже описал, где всё завязано друг на друга. Если раздробить такое хозяйство на мелкие наделы, инфраструктура осиротеет. У крестьян нет ни денег, ни знаний, ни организационного опыта, ни капитала, чтобы воссоздать её заново.

Морозов закрыл тетрадь и посмотрел мне в глаза.

— Вот с этим, Ваша Светлость, мы и пришли. Как быть с теми, кто реально работает на земле?

Воскобойников, молчавший во время речи Морозова, прочистил горло.

— Позвольте, Ваша Светлость, расскажу, как было у меня в Казани. Может, пригодится.

Я жестом велел продолжать.

— В своём поместье я по собственной инициативе перешёл на хуторскую систему. Разделил земли на отдельные участки — по сути, фермы. Каждой семье выделил хутор с домом, хозяйственными постройками и пашней. Крестьяне не отрабатывали барщину на моих полях, и оброк я заменил фиксированной долей, записанной на бумаге. Принципиальное отличие в том, что обычный оброк помещик назначает сам и пересматривает, когда захочет: сегодня треть, завтра половина, а послезавтра ещё и отработка сверху. У меня ставка была закреплена, крестьяне сами решали, что сеять и как хозяйствовать, а всё, что оставалось сверх их доли, реализовывали на свободном рынке без моего разрешения.

Мирон оживился, и по блеску в его глазах я видел, что он говорит о деле, в которое вложил годы своей жизни.

— Система работала, Ваша Светлость. Крестьяне были мотивированы, потому что каждый лишний пуд шёл в их карман, а не в мой амбар. Я сохранял инфраструктуру и оказывал агрономическое сопровождение. Урожайность не падала, наоборот, росла каждый год. Соседи-помещики сначала крутили пальцем у виска, а потом приезжали спрашивать, как я такого добился.

Боярин умолк, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на тоску по утраченному делу. Он продал это поместье, чтобы перевезти семью ко мне. Я это помнил.

— А крестьяне в твоих хуторах были свободны? — спросил я.

Тишина. Воскобойников замер на полуслове, и по лицу его прошла тень.