Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 45

Несколько секунд я слушал, как с трибун снова поднимаются аплодисменты, и позволил себе короткий кивок в сторону Старицкого. Тот ответил едва заметным наклоном головы.

После выступления главы Академического совета ко мне один за другим подошли трое ректоров. Тверской, потом новгородский, потом, нехотя, московский. Каждый формулировал просьбу по-своему, подбирая разные слова, однако суть сводилась к одному: им нужна встреча с Карповым для «обмена опытом» и «наведения мостов». Я ответил всем троим одинаково: Леонид Борисович будет рад обсудить сотрудничество. Он хороший ректор и человек весьма открытый.

Когда ректора разошлись, Старицкий оказался рядом. Он стоял, заложив руки за спину, и говорил вполголоса, чтобы слышал только я.

— Ты понимаешь, что после этого половина академий Содружества начнёт копировать твои методы?

— На это и был расчёт, — ответил я.

Галактион чуть прищурился, изучая моё лицо, словно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно.

— Мне не нужна монополия, — добавил я, потому что этот человек заслуживал честного ответа. — Мне нужно, чтобы уровень подготовки магов вырос по всему Содружеству. Я уже устал повторять, что Бездушным всё равно, в какой академии ты учился магии. Им всё равно, какой у тебя герб на перстне. Когда Стрига ломится сквозь стену, имеет значение только одно: умеешь ты с ней справиться или нет. Чем больше магов будут уметь её остановить, тем меньше людей погибнет при следующем Гоне.

Старицкий помолчал, потом кивнул. Лёгкая усмешка тронула его губы.

— Я передам твои слова тем ректорам, которые сегодня не присутствовали. Думаю, они оценят.

Посадник подошёл последним, когда я уже собирался спуститься к арене для церемонии награждения. Михаил Степанович двигался неторопливо, руки в карманах, и на его лице не отражалось ровным счётом ничего, что могло бы выдать мысли. Он остановился передо мной, вынул руки из кармана и протянул правую для рукопожатия, а затем накрыл мою собственную левой.

Ладонь у Посадника оставалась всё такой же сухой и крепкой.

— Думаю, мы расширим программу целевого обучения, Прохор Игнатьевич. Втрое. Предлагаю обсудить детали на неделе.

Я лишь кивнул с усмешкой.

— Непременно обсудим.

Лидер Новгорода развернулся и ушёл. Ни одного лишнего слова. Ни одного комплимента. Напыщенные комплименты Михаил Степанович оставлял придворным. Сам он привык выражать одобрение единственным доступным ему способом: деньгами.

Церемония награждения прошла быстро и без лишней помпы. Угрюм получил золото, Новгород — серебро по совокупности очков за первые два этапа, Москва — бронзу. Помимо командных наград вручались и индивидуальные призы тем, кто отличился в ходе состязаний, и когда мои ученики выходили к постаменту, трибуны каждый раз отвечали аплодисментами, густыми и долгими. Даже казанский ректор хлопал, пусть и с выражением, словно у него клещам тянут зуб без наркоза.

После награждения толпа рассыпалась по территории полигона. Формальная часть закончилась, и люди потянулись к шатрам, где были накрыты столы с едой и питьём. Я стоял в стороне и наблюдал.

Мои ученики собрались вместе на скамьях возле восточной стены полигона. Аристократы и простолюдины вперемешку, не разделяясь на группы по происхождению. Разговоры велись шумно, все одновременно, и в этом шуме не было ничего показного. Это была привычка. Они так жили каждый день в Угрюме, бок о бок, и сословные границы давно стёрлись для них, как стираются тропинки, по которым перестали ходить.

Их пришли поддержать и семьи: родители, братья, сёстры.

Алексей Морозов сидел на краю скамьи и рассказывал что-то, размахивая руками. До меня долетали обрывки слов.

— … и чему меня там научили? Вот этому вот, — он сложил пальцы в жест, изображающий нечто крошечное. — Светские фокусы. Водяную розочку делать для дам на балу. Тысяча рублей за чёртову водяную розочку!

Он рассмеялся, запрокинув голову. В этом смехе не было горечи. Скорее облегчение человека, который сбросил тяжёлую ношу и впервые распрямил плечи. Воскобойников, сидевший рядом, обнял его за плечо и кивнул. Они оба приехали из Казани и оба знали, каково это, когда тебя три года учат красивому, но бесполезному, а потом ты попадаешь в Угрюм, где за полтора года получаешь больше, чем за все предыдущие годы обучения.

Чуть дальше Одинцов сидел с Вороновым. Оба склонились друг к другу и говорили тихо, сосредоточенно, водя пальцами по воображаемой карте на скамье. Разбирали тактику командного боя, как я понял по обрывкам фраз: Павел показывал направление отступления в подлесок, Воронов возражал, тыча пальцем куда-то влево. Профессиональный разговор равных. Костромской аристократ и деревенский парень, спорящие о расположении отрядов, как два офицера после учений. Без снисхождения и без подобострастия. Просто двое людей, которые вместе дрались, вместе выиграли и теперь вместе разбирали ошибки, чтобы в следующий раз отработать чище.

Фёдор Кузнецов стоял в стороне от общей группы, и рядом с ним находился его отец. Худощавый мужчина с обветренным лицом и натруженными руками, тот самый, что три дня вёз сына из Суханихи в Угрюм, потому что считал, что если у ребёнка есть дар, то грех его закапывать в землю. Сейчас он обнимал Фёдора крепко, по-медвежьи, вцепившись так, словно боялся, что тот исчезнет. Плечи отца вздрагивали. Он плакал, не скрывая слёз, которые катились по бурым от загара щекам и терялись в клочковатой бороде.

— Бать, ну хватит, — пробормотал Кузнецов-младший, отводя взгляд в сторону. — Люди смотрят.

— Пускай смотрят, — ответил отец глухим, севшим голосом, не разжимая рук.

Я видел эту сцену и не стал отворачиваться. Во мне шевельнулось что-то знакомое. Тысячу лет назад, в другой жизни я порой наблюдал такие же лица. Старый крестьянин, который обнимает сына-дружинника после первого похода и понимает, что мальчик, выросший в поле и при скотине, только что ступил на дорогу, о которой его отцы не смели даже мечтать. Лица были иными, одежда другой, слова сейчас показались бы чудными, а вот выражение глаз осталось тем же самым. Оно не менялось за века. Тихое, ошеломлённое осознание того, что жизнь их детей будет другой. Лучше…

Боярыня Шукаловская стояла неподалёку, ровная и прямая, как натянутая струна. К ней подошёл тверской аристократ и символически поклонился.

— Ваш сын — сильный маг, сударыня, — произнёс он с уважительным кивком.

— Благодарю вас, сударь, — ответила Евдокия ровным голосом, по которому невозможно было прочитать ничего, кроме отработанной за годы вежливости.

Евдокия проводила его взглядом, потом на секунду прикрыла глаза и улыбнулась. Тихо, для себя. Эта женщина восемь лет тянула троих детей, выгрызая каждую копейку, отбиваясь от родственников, которые тащили у неё имущество, и не позволяя себе слабости ни на людях, ни в одиночестве. Сейчас, на одну короткую секунду, она позволила. Потом снова выпрямилась и стала прежней бесстрастной дамой.

Сергей Полетаев, отец Дмитрия, нашёл сына у стены, где тот пил воду из фляги. Тверской боярин сел рядом, потёр ладонями колени и заговорил своим обычным сдержанным тоном.

— Личную дуэль ты проиграл. Знаю. Ты тоже знаешь. Обсуждать не будем, — он помолчал. — Зато я видел, как ты нашёл овраг, когда остальные смотрели на тропу. Видел, как ты обнаружил четыре ловушки подряд и провёл команду мимо каждой. И видел, как ты деактивировал чужой маяк и запустил свой. Маяк, Дима. Все дрались вокруг, а ты подошёл и сделал то, ради чего вообще весь этот этап задумывался.

Полетаев-младший молча смотрел на отца, и кадык на его худой шее дёрнулся.

— Ты мог бы родиться магом, который станет Магистром с бездонным резервом, — продолжил Сергей Михайлович, глядя прямо перед собой. — Мог бы, да не родился. Ну и ладно. Я тоже не из той породы. Не всем суждено быть могучими боевыми магами. Любому отряду нужен человек с холодной головой и острым взглядом. Тот, кто видит то, чего другие не замечают. Тот, кто думает, когда остальные бьют. Ценность такого человека неоспорима, потому что без него отряд слеп. Ты сегодня был глазами своей команды, и они победили. Я горжусь тобой, сын!