Самая страшная книга. Новые черные сказки - Гелприн Майкл - Страница 5

Сказочник

Байки да сказки, дотащившиеся до наших дней, уверяют, что заглянувшие на мельницу лесорубы, а может, охотники вспороли волку брюхо, и Красная Шапочка вдвоем со старухой дескать оттуда вылезли. Это, стесняюсь сказать, херня. Охотник и вправду замахнул однажды на мельницу по нужде. Он едва не задохнулся от смрада. Бабка к тому времени уже основательно сгнила и протухла. А на соломе в углу лежал издохший волчара с человеческими ногами и в красном ночном чепце.

С-пальчик

Узколицый, прилизанный коротышка-недомерок походил на уродливого хорька. Был он сынком вора и мошенницы, что ютились в хибаре за городской окраиной у Восточных ворот по соседству с конокрадами, браконьерами и прочим сбродом. Имя свое коротышка скрывал и известен был лишь по воровской кличке – С-пальчик. Поговаривали, что так его нарекли не столько из-за малого роста, сколько потому, что в искусстве стянуть с пальца у зеваки золотое колечко, а то и перстенек недомерок равных себе не знал.

Колдовская музыка на С-пальчика особого впечатления не произвела, и к беглецам он примкнул лишь в надежде чем-нибудь поживиться. Протопав по лесу среди попутанных мороком час-другой, С-пальчик убедился, что ловить тут нечего: поживиться можно было разве что загаженным от страха исподним. Поэтому, когда полную луну заволокло тучами, коротышка юркнул в заросли можжевельника и был таков.

Леса он не боялся, лихих людей тоже. И поскольку лихим был сам, и оттого, что с лесными разбойниками не раз бражничал, а главное, потому что сбежать откуда-то было для С-пальчика делом привычным и плевым. Мутер с фатером не раз продавали его в услужение богатеям, и день-два спустя недомерок неизменно возвращался под отчий кров, не забыв прихватить с собой серебряный подсвечник, расписную шкатулку, а то и ларчик с золотой брошкой, браслетиком или сережками.

Завалившись под куст, С-пальчик прохрапел до рассвета, затем продрал глаза и, насвистывая, двинулся в обратный путь. В город он подоспел, когда солнце шпарило уже вовсю. Стражники, выстроившись в ряд, переминались с ноги на ногу у Восточных ворот, а бургомистр, разъяренный тем, что его обвели вокруг пальца, суетливо бегал вдоль строя, грозясь, бранясь и сыпля проклятиями.

– Ага, знакомая рожа! – завидев выбравшегося из леса С-пальчика, рявкнул бургомистр. – Этот наверняка в доле. Взять его! Пороть мошенника плетью, пока не развяжет язык!

К полудню, когда на заднице коротышки не осталось живого места, а язык у него так и не развязался, глава города наконец смилостивился и велел гнать негодяя взашей. К тому времени он уже уразумел, что потерю город понес невеликую: бедняцкие дети мало кому были нужны, кроме породившей их голытьбы, а зачастую и ей не нужны также.

– Больше не попадайся! – велел бургомистр С-пальчику на прощание. – Не то велю изуродовать.

Коротышка поблагодарил, обещал исправиться и миг спустя сгинул, как не бывало. Угрозы он не боялся, потому что уродлив был и так, а городские власти ни в грош не ставил. Для него, единственного из всех, визит Крысолова закончился без последствий, если, конечно, не брать в расчет поротую дупу.

Флейтист

Когда рассвело, Крысолов пересчитал беглецов по головам и двоих таки недосчитался. Он произвел в уме нехитрую калькуляцию. С колдуном Флейтист сговорился на пару дюжин, с ведьмой – еще на полторы, людоед заказал десяток душ поупитаннее. Гномы не определились и решат, сколько товара возьмут, лишь когда увидят его, ощупают, обнюхают и прикинут цену. Этим подавай лишь писаных красавиц, а таких тут по пальцам пересчитать. Допустим, полдюжины наберется. На долю ганзейского купца остается семь десятков голов, если считать без усушки с утруской. Однако их как раз не избежать: кто-то наверняка помрет по пути от хвори, а кто-то сбежит, как те двое, за которыми Флейтист не углядел.

Потери необходимо было снизить до минимума: терпеть убыток Флейтист не любил и не собирался. Побеги следовало пресечь на корню, а для этого принять меры превентивные и решительные. Он придирчиво осмотрел заморенных, улегшихся с устатку в траву беглецов и взглядом выцепил среди них неказистую прыщавую замухрышку с культями вместо рук.

Была замухрышка из семьи нищих попрошаек, у которых и дома-то своего не водилось, а потому ютились они по ночам где придется, а днем христарадничали по трактирам, дворам да на церковных папертях. Не гнушались и уворовать, что плохо лежит, чтобы потом продать на рынке. Замухрышка на покраже однажды попалась, а объект при этом выбрала неудачный: пьяного вдрызг заезжего рыцаря-крестоносца. Тот долго думать не стал, а махнул пару раз клинком, отсек воровайке обе руки по самые плечи и примерился уже было отсечь башку, но трактирщик вовремя оттащил. С тех пор прозвали неудачливую крадунью Безручкой, так и величали, презрительно при этом поплевывая.

– Эй ты! – гаркнул Флейтист, тыча в сторону калеки пальцем. – А ну, пойди сюда!

Церемониться с безрукой девкой он не стал. Живорезом и Изувером называли Флейтиста в тюрьмах и на каторгах не абы за что, а по делам его. Вот и сейчас расправился он с Безручкой сноровисто, деловито и без сожаления. Выколол ей глаза, отрезал язык, отгрыз нос и уши, раздробил коленные чашечки, вспорол живот и, наконец, неспешно, обстоятельно удавил.

– Так будет с каждым! – пообещал Флейтист обомлевшим от страха пленникам. – Любого, кто решит свинтить, поймаю и буду мучить, пока не сдохнет. А если кого не поймаю, к чертям в пекло отправятся заместо него трое других. Ясно вам?

Сказочник

До наших времен дошли несуразицы, будто убиенных случайно или по необходимости беглецов спасли добрые волшебницы, феи, отважные короли да принцы, странствующие рыцари на худой конец. Это, со всей ответственностью заявляю, херня. Во времена средневековые, смутные извечная борьба зла с добром и тьмы со светом заканчивалась почти всегда победой зла и тьмы. Доброта и жалость были невыгодны и оттого не в чести. Не до них людям было, самим бы прокормиться и уцелеть, вместо чтоб кого-нито уберечь, выручить или облагодетельствовать. Добрые колдуньи, благородные принцы и чудаковатые рыцари по лесам, конечно, шатались, но было их ничтожно мало, да и откуда, спрашивается, этой братии взяться? Это сегодня филантропы, меценаты и самаритяне расплодились на обильных харчах и жируют себе от пуза. А в тогдашние времена не до сострадания, жалости и геройских поступков было. Не до чужих несчастий и бед, собственную бы шкуру спасти да поплотнее набить карман.

Портняжка

Брауншвейгский великан-людоед был краснорожим, бородатым и привычки имел скверные. С Флейтистом водил дружбу давнюю, в основном из общности характеров и взглядов на жизнь.

– Товар? – осведомился людоед, облапив Флейтиста и дружески похлопав того по спине.

– Имеется. Десяточек для тебя отобрал, которые покруглее.

– Напомни, почем договор был, – попросил людоед. – Память что-то сбоит, костоправ из Ганновера сказал, надо бы жирное ограничить. А как тут ограничишь, привык уже, душа просит.

– Понимаю, – посочувствовал Флейтист. – По двадцать талеров за штуку мы договаривались. Но с учетом старой дружбы пускай будет по девятнадцать.

Великан развязал кошель, рассчитался, на том и расстались.

– Значит, так, – сказал людоед, загнав десяток бедолаг в темную, вонючую, захламленную человеческими костяками да черепами пещеру, в которой обосновался. – Потреблять вас буду по одному, раз в сутки, на ночь. Но каждому сначала подарю шанс. Кто меня победит, того, так и быть, отпущу. Добровольцы есть?

– Есть, – подался вперед верзила, силач и простофиля по прозвищу Храбрый Ганс. – Как биться будем?

Людоед хохотнул:

– Без разницы это. Как вымолвит твой рот.

– Тогда на кулаках.

Добрый час метелил Храбрый Ганс людоеда. И в брюхо его ногами пинал, и кулачищами мордовал, и по придаткам с разбегу башкой не раз заехал. Все без толку: стоял великан себе на месте да похохатывал. Потом набычился, воздух в себя всосал, левую ноздрю пальцем заткнул, а из правой высморкался. Прилетела сопля Гансу в грудь, смяла ребра, ключицу и перешибла надвое позвоночник.