Самая страшная книга. Новые черные сказки - Гелприн Майкл - Страница 7

– Так-то лучше будет, – усмехнулся Флейтист. – А я ведь предупреждал. Добить тебя?

Волшебник завозился в грязи, затем с трудом поднялся на ноги.

– Убедительно, – сказал он. – Что ж, давай поговорим мирно. Итак: камо грядеши?

– Другое дело. – Вновь ставший флейтой клинок нырнул Флейтисту за пазуху, дага сложилась и скользнула обратно в рукав. – В славный город Любек грядеши. Ганзейский купец дает за товар хорошую цену.

Добрый Волшебник пристально вгляделся в поредевшую колонну гамельнских беглецов.

– Сколько купец платит за голову?

– Зачем тебе? – небрежно бросил Флейтист. – Впрочем, изволь: тридцать талеров за юнца, пятнадцать за девку.

– Я перебью его цену. Плачу по сотне за душу.

Флейтист подобрался, расправил плечи.

– Я слыхал, такие, как ты, считают таких, как я, последней мразью. Думаешь, честь для меня пустой звук? Ты ошибаешься, святоша. Мое слово крепко, если дано своим.

– Плачу за каждого тысячу.

– Нет.

Добрый Волшебник с минуту молчал, думал. Затем шагнул к пленникам.

– Ты кто? – спросил он ладную, белокурую и голубоглазую девушку. – Расскажи о себе.

– Меня зовут Синдерелла, мой господин, а люди еще называют Золушкой. Год назад Добрая Фея напророчила мне в мужья принца. Я поверила и отказала жениху, честному парню из Гамельна, который собирался уплатить мачехе за меня выкуп. Я ошиблась, мой господин. Гюнтера уже, наверное, нет в живых. И Белоснежки нет, и Жемчужины, и Рапунцель, которым Фея наобещала в суженые принцев и королей. Я последняя еще жива и расплачиваюсь за свою ошибку.

Волшебник скорбно помотал головой.

– О Фее я слыхал, – пробормотал он. – Сбрендившая шарлатанка из Дрездена, ни слова правды. Но кое-что она, возможно, и угадала. – Волшебник обернулся к Флейтисту. – Здесь семьдесят душ. Назови свою цену. Сколько хочешь за всех?

– Нисколько. Ты разве не понял: я дал слово чести. Тебе его не сломать.

– Хорошо, пусть так. Но позволь мне хоть одну из них выручить. Иначе какой я Добрый Волшебник, если даже этого не могу сделать? Вот эта девушка, Синдерелла. Сколько возьмешь за нее? Называй любую цену.

– Ты пытаешь мое терпение, святоша. Я уже сказал: нет.

– Ладно. Забудь про деньги. Что, если я предложу тебе за нее тысячу лет?

– Каких еще лет? – не понял Флейтист.

– Тысячу лет жизни. Я забираю девушку и отдаю тебе взамен свою жизнь. Мне останется лет двадцать-тридцать, но это неважно. Остальное уходит тебе. Устроит?

Флейтист недоверчиво скривил губы, затем сплюнул в грязь.

– Ты врешь. Считаешь меня глупцом, которого можно обвести вокруг пальца.

– А ты рискни, – предложил Волшебник. – Ты ведь рисковый человек, не так ли? Если не вру, ты сорвешь куш, который иначе никогда бы тебе не выпал.

Флейтист переступил с ноги на ногу, затем вскинул голову. Он смотрел теперь на Доброго Волшебника в упор.

– Что ж, считай, ты надул меня, – неторопливо проговорил Флейтист. – Я рискну: один разок поступлюсь честью. Забирай девку. Может быть, ты и есть тот принц, о котором ей соврала шарлатанка?

Волшебник тяжко вздохнул.

– Может быть, – сказал он. – Но этого ты уже не узнаешь.

Сказочник

Не так все было, совсем не так.

Не так, как писал француз Перро, германцы Гримм, русский мужик Афанасьев и много кто еще. Имена давно ушедших сохранились в истории, события и поступки – нет. Грязь, ложь и кровь всегда держали верх над добронравием, совестливостью, умильностью. В поединке между добром и злом всегда побеждало зло. Хорошо, пусть будет почти всегда.

Людишек калечили, уродовали, насильничали и убивали во все времена. Их и сейчас все еще калечат, уродуют, насильничают и убивают, что уж говорить о делах, творившихся в Средние века, темные.

Мне уже недолго осталось. Годков двести, может быть, двести пятьдесят, я немного сбился со счета. Но пока я еще жив, пускай люди узнают правду.

Вот она, запомните: не так все было, совсем не так.

Сказочник, он же

Флейтист, он же

Крысолов, он же

Ведьмак, он же

Живорез, он же

Изувер, он же

доцент Рене Дюваль, Сорбонна, Париж, он же

профессор Дитрих фон Бауэр, Университет, Мюнхен, он же

академик Петр Кузнецов, РАН, Москва.

Ярослав Землянухин

Никодим и перунов цвет

– А еще есть у них телега чудная! А под ней, слышь, Торчин, котел кипит пуще твоего самовара, пар столбом валит… И возище-то этот, пыхтит да грохочет, сам по дороге пылит!

– Без лошади? Неужто ж так бывает?! – Торчин грохнул кулаком по столу. – Хорош уже языком чесать! Где такое видано, чтобы телега сама собой катила? Всю жизнь плотничаю – никогда такого не было!

Хозяин с гостем выпили еще. Вечерело. Никодим почуял, как на улице зашевелилась нечисть, которая от света прячется да ночной жизнью живет.

– А еще лягушек они жарят и едят. Бурду свою пьют и лапками лягушьими закусывают, – продолжал гость.

Торчин воззрился на него:

– Да что же ты, Ефим, предлагаешь мне гадов жрать?

– Ты на меня не лютуй, лучше капусточки вот прими, даром что твоя хозяйка справно квасит. Завсегда лучше, нежели лягушачье варево.

Оба усердно захрустели квашеными капустными листьями.

– Мы, когда в море ходили, такую же квашню запасали. Без нее на корабле туго – от скорбута ноги пухли да каменели, ровно колоды, а зубы и вовсе шатались, дак и повываливались.

– Это же куда ты по морю ходил-то?

– А от града Гамбургского да аглицких берегов добирались.

«Служивый человек, видать, мореход какой», – решил про себя Никодим.

Ему нравилось слушать этот неспешный разговор про дальние страны. С тех пор, когда ведьма Анисья утащила младенчика, чем нарушила зыбкий порядок в доме, а Никодим был вынужден отправиться на его поиски, с того дня он знал, что мир за пределами родного дома огромный и разный. А с ребеночком все теперь в порядке, окрестили, назвали Лукой, только странный он, особенно в новолуние. Никодима, конечно, поначалу эти странности пугали, но дом дышал спокойно и размеренно, а значит, сам дом Луку принял и беспокоиться не о чем.

Тем временем Торчин с мореходом поговорили еще, как живут в далеких землях, и вот гость засобирался.

– Дочка у меня болеет, не могу на ночь оставить. К старцу ее везу. Говорят, что ходит по Руси такой, Панкратием зовут, только он и может дочку исцелить. Даже шепчутся, что сам он носит духов нечистых под веригами, от того и сила его.

Пошатываясь, Ефим поднялся, хрустнул суставами, сделал несколько неуверенных шагов и, споткнувшись, полетел лицом вперед. Если бы не выставил руки перед собой, то наверняка приложился бы об пол. Что-то звякнуло и покатилось под лавку, но ни хозяин, ни Ефим этого не заметили.

Торчин качался, но помог гостю подняться, долго провожал, обнимался с ним в сенях, звал в гости снова, но тот сослался, что завтра поутру ему снова в путь. Наконец дверь хлопнула.

– Бать, а бать! – сонно прогнусавил с полатей Иван. – Был я давеча на постоялом дворе, так нет с ним никакой дочки. Видел только, как из егошней телеги холопы черный ящик вытаскивали. Больше никого не было.

Но Торчин уже растянулся на лавке и громогласно храпел. Вот и славно, лишь бы своими раскатами младенчика не будил. Ничего, вроде засопел тише, успокоился.

Чудные рассказы, конечно, у этого гостя, только главного не сказал: какие дома там, в заморских странах? Есть ли там домовые, как Никодим? Или люди там, как птицы, на деревьях гнезда вьют? Это что же, лесовик за ними приглядывает?

Дом обволакивал теплом и дарил спокойствие, но пора было браться за хозяйство, а не разлеживаться за печкой. Никодим вылез в комнату. Над ухом настырно звенел комар. Хвать его! Что же ты, колоброд, тут вьешься? Аккуратно, чтобы не повредить букашку, отворил дверь и выпустил в сени – все-таки живая тварь. Дверь всплакнула петлями. Значит, надо смазать.