В лабиринтах родства - Кучаев Александр - Страница 11

– Поставим на полное медицинское обслуживание всех больных детей нашего края, – возгласил Александр Фомич, – чтобы исключить убогие эсэмэсочные сборы денег на их лечение! Устроим пансионат для стариков, оставшихся без попечения.

Далее «менеджер» сказал, что сегодня же свяжется с одной молодой «солнцеподобной повелительницей» – так он выразился, – подругой своей дочери, предложит ей место заведующей офисом и своим заместителем. И что назначит ей половину от подлежащего ему заработка – с согласия фактического владельца организации, понятное дело. А завтра подаст документы на регистрацию заведения и начнёт подыскивать помещения под кабинеты.

– Отлично! Молодец! – воскликнул Глеб Захарович. – Вон как быстро всё схватываешь; за твоей сообразиловкой не угонишься.

– Не нахваливай, ещё не заслужил.

– Заслужишь. А это тебе в качестве аванса.

Глеб Захарович повторно подвинул к другу денежные пачки. Овчинников остановил взгляд на купюрах, поколебался немного, почесал кончик носа, глубоко вздохнул… и принял их.

– Только одно условие, Саша: чтобы всё – благотворительность и другое – делалось без упоминания моего имени, как будто я совсем ни при чём и к конторе, которую ты оснуешь, не имею никакого отношения. Сам знаешь, деньги любят тишину.

– Всё равно информация о толстом кармане вашего благородия просочится. И станет темой обсуждения разных говорунов, особенно тех, кто хотел бы подобного же состояния.

– Скорее всего, друг мой. Но если не афишировать, то таров-баров о моей личности будет гораздо меньше; не люблю словесную шумиху вокруг себя.

– Как скажешь; всё мне здесь понятно. Кстати, вам, Глеб свет Захарыч, охраной не мешало бы обзавестись теперь. И мне тоже. И нашим семействам. А то как бы ни нашлись охотники поживиться за наш счёт.

– Вот, первая головная боль появилась из-за этих денег: охрана!

– Что ж делать, – сказал Овчинников, усмехаясь, – богатство требует определённых издержек. Ладно, оставим пока охранную проблему. Давай лучше подумаем, как назвать наше бумажно-компьютерное учреждение.

– Ты начальник будущей шарашки-монтажки, вот и придумывай.

– А что голову ломать, – произнёс «начальник». – Назовём-ка мы её просто: «Арус». В переводе с латинского – райская птица.

– Так и переводится?

– Да.

– Ничего не путаешь?

– Вроде бы нет. А если и путаю – какая нам разница!

– Ладно, воля твоя, – сказал Вонурт. – Пусть будет «Арус». По мне – очень даже неплохо звучит.

Александр Фомич посмотрел на него долгим взглядом и, хмыкнув, засмеялся.

– Что ты увидел на мне? – вопросил новоиспечённый нувориш, оглядывая себя. – В чём-то испачкался?

– Да нет, всё нормально с тобой, – проговорил менеджер. – Просто вспомнилось, как мы – ты да я – сошлись когда-то, совсем ещё ребятишками. Ольма увиделась, бурлящая вода, льдина у берега и я шестилетний на ней, словно приклеенный.

– Да-с, «было дело под Артуром». Чуть-чуть не отправился ты тогда рыб кормить, – Глеб Захарович улыбнулся несколько отстранённо, словно глядя куда-то вдаль, и покачал головой. – А потом судьба взяла и развела нас в разные стороны. На долгие года. Вот уж не думал, что снова сойдёмся с тобой.

Глава пятая

Кармагорские рассказы

Пути-дороги их разошлись, когда Глеб Вонурт, окончив среднюю школу, уехал учиться в химико-технологическом институте.

Овчинниковы же вскоре переселились на другой конец города, обменяв каким-то мудрёным полуподпольным способом своё частное обиталище на квартиру в многоэтажном доме.

Родители Саши не спрашивали его насчёт переселения, а просто поставили перед фактом.

На новом месте он познакомился с Алёшей Трухиным, мальчиком, проживавшим через два подъезда в том же доме.

Они были ровесниками. Саша был на полголовы выше нового знакомца, мускулистее и ловчее. Алёша же выделялся из многих мальчишек на редкость красивым личиком и в какой-то мере походил на херувима. Он рано стал ловить на себе романические девичьи взгляды; в такие мгновения он тоже начинал строить глазки и принимать мужественные позы.

Подростки виделись ежедневно, проводили вместе не по одному часу и, если смотреть со стороны, так подружились, что о них стали говорить «не разлей вода».

– Вы как два родных брата, – однажды с умилением сказала Саше его мама.

– Ты мой почти самый лучший друг, – в другой раз наедине с ним сказал Алёша. Тот обратил внимание на выражение, означавшее неполноту приязни, но не придал ему значения. Много позже, однако, он не единожды вспоминал прозвучавший речевой оборот.

Самым же лучшим другом для младшего Трухина был Володька Савельев, тоже его одногодок, сын не рядового работника ольмапольского горисполкома Владимира Петровича Савельева, заведующего какими-то протокольными делами.

Алёше доводилось бывать в их просторной четырёхкомнатной квартире, обвешанной дорогими коврами и уставленной дорогой же импортной мебелью, и он мысленно представлял себе, что когда вырастет, то обязательно заполучит жильё не хуже савельевского, с соответствующей европейской обстановочкой в нём.

Ещё у Савельевых была машина «Волга». О поездках на ней Володька мог рассказывать без устали.

Пару раз и Алёше довелось прокатиться на сём шедевре советского машиностроения. В качестве пассажира. На заднем сиденье. Это было нечто упоительное. Обладание «Волгой» стало мечтой его жизни.

Когда Александру Овчинникову исполнилось восемнадцать, ему пришла повестка из военкомата, и после прохождения медкомиссии его в числе других призывников, коих было целый эшелон, повезли на Дальний Восток, где он на три года стал матросом торпедного катера.

Уже под самый конец морской службы в команду торпедоносца пришёл вербовщик из колымского посёлка Кармагорский и начал агитировать матросов отправиться работать на тамошних золотых приисках. Расписывал, какие на Колыме замечательные условия, сколько таёжной романтики, какой животворный воздух, а также прекрасное продовольственное и вещевое снабжение и т. д… Но прежде всего заманивал высокими, многосотенными заработками.

Овчинников подумал-подумал и, вдохновлённый страстными речами вербовщика, полетел на Колыму. В прямом смысле слова. На биплане Ан-2. Конкретно – в упомянутый посёлок.

Перед дембелем он предлагал поехать с ним своему другу по службе, старшине второй статьи Александру Кригерту. Но старшина отказался, сославшись на то, что поедет к себе в родной Ленинград, где его ждёт один прибор, уникальное приспособление, над созданием которого он начал работать ещё школьником. Что, дескать, прибор надо довести до ума и выставить на продажу; в этом он видел своё предназначение.

Через десять лет Кригерт за счёт своего изобретения получил первый миллиард долларов – при участии зарубежных сподвижников – и прославился на весь мир.

Александр же Овчинников, проработав на Колыме четыре года, вернулся в Ольмаполь.

По прибытии домой он чуть ли не первым делом сходил к Трухиным узнать, где сейчас обретается их сын, переписка с которым оборвалась в первый год службы Александра на флоте.

От них он узнал, что после окончания экономического факультета Алексей возглавил плановый отдел пригородного совхоза-гиганта «Заря коммунизма», а несколько месяцев назад его избрали секретарём совхозной партийной организации. В КПСС младший Трухин вступил ещё на предпоследнем курсе институтской учёбы.

В настоящее время у него большие карьерные перспективы, ибо деятельность молодого партработника была под постоянным доброжелательным наблюдением первого секретаря обкома партии и его помощника Владимира Владимировича Савельева. Иногда они созванивались с Алексеем Трухиным и из его уст получали эксклюзивную, единственную в своём роде информацию о положении дел как в совхозе, так и в целом по Ольмапольскому району.

Не откладывая в долгий ящик, Овчинников поехал в Берёзовку, центральную усадьбу «Зари коммунизма», где проживал совхозный партийный вожак.