В лабиринтах родства - Кучаев Александр - Страница 7

– А что, разве так можно?

– Можно. Даже сотрудники банка ничего не будут знать о наших действиях, словом – ни одна живая душа. Как вам кофе?

– Отличный! Такой вкуснятины я ещё не пробовал.

– Ещё чашечку?

– Нет, спасибо.

Расстались они едва ли не лучшими друзьями, обменявшись горячими рукопожатиями и взаимными поклонами.

«Вот что сила денег творит! – подумал Глеб Захарович. – Ещё вчера банкир знать не знал, кто я такой, а сегодня чуть ли не обниматься готов со мной, давешним голодранцем».

Он сел в маршрутный автобус, доехал до Тихоновки – пригородного посёлка, застроенного частными домами, где проживал, вышел на нужной остановке Розы Люксембург, прошёл переулком и свернул на Васильковую улицу, с детства бывшей ему родной. Дошёл до своего дома номер 23.

В глаза бросилось, что зелёная краска на стенах жилища изрядно пооблезла; прежде он как-то не обращал на это внимания.

«Покрасить надо будет, – подумал Глеб Захарович. – Найму кого-нибудь, спеца по эдаким делам. Для меня такой найм теперь не проблема».

Открыв калитку, Вонурт прошёл палисадником, мимоходом погладил Джема – старого дряхлеющего кобеля из породы немецких овчарок, сидевшего на цепи возле будки и радостно завилявшего хвостом при его появлении, – поднялся по крыльцу, отомкнул входную дверь и вошёл в дом.

Снял туфли у порога и сунул ноги в зимние с матерчатым верхом ботинки, служившие домашними тапочками; задники их были стоптаны почти в один уровень с подошвами.

Привычно глянул на себя в большое настенное зеркало, висевшее в прихожей с правой от входа стороны. Усмехнулся, сказал: «Вот таки дела, господин нувориш», – после чего проследовал в переднюю комнату, которая была и спальней и где обычно он проводил большую часть суточного времени.

Опустился на старенький диван с выпиравшими из прорех в обшивке поломанными пружинами – чтобы концы последних не ранили, он по мере надобности плоскогубцами загибал их внутрь сиденья, – перевёл дыхание, закрыл глаза и с минуту сидел неподвижно, не в силах психологически освоиться в новом положении долларового миллионера. А может быть, миллиардера уже, судя по тому, каким бешеным валом вдруг хлынули к нему огромные, нескончаемые деньжищи.

Затем позвонил своему другу Александру Фомичу Овчинникову.

– Саша, приедь ко мне, – сказал он в микрофон телефона. – Прямо сейчас. Приедешь – не пожалеешь. Я подготовил для тебя кое-что весьма незаурядное и приятное.

– Сейчас не могу, – послышалось из мембраны. – Я на даче. У меня картошка для летней июньской посадки приготовлена; о клубнях говорю. Вон, лежат в тени, бросить никак нельзя, посадить надо. Где-нибудь под вечер приеду. Хорошо, договорились?

– Ну ладно, пусть будет под вечер, – сказал Вонурт, – как тебе будет удобнее.

Достав из кармана банковскую карточку, он сунул её в одно из отделений серванта, под кипку разной бумажной документации, имеющей отношение к его жилищу, в том числе право на владение им. После чего вскрыл пачку с тысячными купюрами и извлёк из неё несколько банкнот. На текущие расходы.

Всё остальное опять же спрятал. Одну пачку с двухтысячным номиналом, перевязанную банковской ленточкой, – в задней половине дома под кроватным матрацем, другую, с тысячным, початую, – под нестираным бельём на дне одёжного шкафа. Третью пачку, с сотней пятитысячных купюр, поместил между стопами книг в тумбочке трельяжа, занимавшего «красный» угол у фасадного окна.

А три оставшиеся пачки положил под старую свёрнутую фуфайку, лежавшую у подлокотника дивана и бывшую вместо подушки.

Затем отправился в сторону Лысого двора, как назывался квартал пятиэтажных домов, громоздившийся за дренажным каналом, в полусотне метров от крайней тихоновской улицы. Там в одной из домовых пристроек находился гастрономический магазин «Альбертина», в котором Вонурт обычно покупал еду.

В этот раз, презрев продукты по льготным ценам для бедных, сравнительно дешёвые, кои брал долгие годы – низкосортный хлеб, мука для которого мололась из зерна, бл изкого к фуражному, лапшу, подсолнечное масло, сахар и прочее, – он подошёл к тому, что было предназначено более обеспеченным гражданам.

Сначала положил в продовольственную корзину палку довольно дорогой сухой копчёной колбасы наподобие сервелата. После чего, походив немного вдоль провизионных стеллажей, облюбовал банку растворимого кофе и пачку чая. И то и другое почти по самой высокой цене.

Далее он взял кусок сливочного масла; этот продукт Глеб Захарович не пробовал уже три года, что он не раз подсчитывал в уме. А хорошую колбасу – не вспомнить было, когда ел в последний раз, может быть, двадцать или тридцать лет назад, вернее же всего, никогда.

Одно время он повёлся на колбаску, стоившую приблизительно в пять раз дешевле хорошего рыночного мяса, и несколько месяцев регулярно покупал её. Пока с полгода назад не отравился довольно серьёзно этой «снедью». С болезненными последствиями, дававшими знать о себе неделю или полторы.

приговаривал Вонурт про себя, вспоминая этот пренеприятнейший эпизод и упрекая себя за безрассудство, стоившее ему определённой потери здоровья.

Следом он положил в корзину буханку качественного ржаного хлеба, несколько плиток шоколада с изюмной начинкой, опять же дорогого по его понятиям, коробку обсахаренных арахисовых орешков и литровый тетрапакет заграничного полусладкого вина.

«Чего бы ещё взять?» – подумал Глеб Захарович, оглядывая ровные груды упакованной магазинной провизии.

После недолгих размышлений он снял со стеллажных полок две банки шпротов чистым весом по 240 граммов. И полукилограммовую банку малосольной селёдки. И то и другое он тоже не едал уже много лет, не меньше десяти, а то и двадцати – не вспомнить в точности сколько.

Под конец Вонурт взял большой пакет «Лапутина» – сухого собачьего корма для Джема – такого тот ещё ни разу не пробовал – и несколько пакетиков довольно дорогого корма в желе для кота Иннокентия и кошки Муськи, его матери, которая была стерилизована спустя несколько месяцев после рождения сыночка.

Он уже направился к кассе, однако, спохватившись, вернулся к застеклённым полкам и взял ещё увесистый кусок сыра; вкусовые ощущения этого продукта он давно забыл и не мог восстановить.

«Хватит пока, – подумал Глеб Захарович, – больше не донесу. Нет, надо ещё мыло взять». И выбрал среди сопутствующих товаров два куска «Дегтярного» в обёртке. Последние несколько лет он пользовался только менее дорогим хозяйственным мылом, в том числе для умывания, и немного экономил на этом.

Вообще касательно экономии он был большой дока, сберегая денежки буквально на всём, что в итоге позволяло ему обеспечивать себе неголодное существование и сохранять способность своевременной оплаты счетов за коммунальные услуги – электричество, газ, воду и вывоз мусора.

Один только отказ от походов в парикмахерские сколько тысяч рубликов сберёг! Он пять лет уже сам подстригал себя механической машинкой для стрижки волос, купленной ещё матерью его Верой Петровной, когда ему было всего десять лет.

Обычно Глеб Захарович снимал машинкой волосы по сторонам головы и сзади – ухитрялся-таки, изворачивая руки! – а верх укорачивал ножницами, уцепляя пальцами седые вихры. Но иногда оболванивал себя наголо.

Когда он подошёл к Зине, симпатичной моложавенькой работнице магазина, сидевшей за одной из касс, у той губы сделались гузкой при виде груды продуктов в его корзине. Почти всех местных, заходивших в магазин, она знала в лицо; пенсионер, стоявший перед ней, относился к категории самых бедняцких покупателей, и ей были прекрасно известны его куцые платёжные возможности.

– Ограбили, что ли, кого, – проговорила она, улыбнувшись удивлённой улыбкой.