Зимняя бегония. Том 3 - Тянь-Эр Шуй Жу - Страница 11

– Это ведь кабуки, верно? Я видел фотографии в журналах, а вот так, вживую, первый раз. Оннагата, японское амплуа дань.

Ду Ци спросил его:

– А смысл происходящего понимаешь?

Шан Сижуй не отрывал от женщины взора, с губ его сорвалось:

– В общих чертах. Видимо, она проститутка, что соблазняет мужчину.

Ду Ци расхохотался и закивал:

– Верно, ты и правда ухватил суть! Это роль принцессы Кумо-но Таэма-химэ, прекрасной девы из облачной обители. – И поведал ему историю о небожительнице, соблазнившей монаха[21].

Выслушав историю, Шан Сижуй остался глух как к сюжету, так и исполнению танцовщицы, ничего не шевельнулось в его душе. Тогда Ду Ци спросил опять:

– И как тебе это представление?

Шан Сижуй высоко-высоко вскинул брови, сделав до ужаса удивленное лицо:

– И это, мать твою, ты называешь представлением?

Ду Ци разразился неудержимым хохотом, указав на Шан Сижуя пальцем:

– Какой же ты самодовольный!

Шан Сижуй захихикал вслед за ним:

– А что не так? Хорошо еще, что этот лаобань японец тонкой кости, хоть чем-то он смахивает на женщину. Но базовых навыков ему не хватает, слишком уж он старается, вылитый Вэнь Чжэнмин, переодевшийся женщиной и отправившийся соблазнять тигра Вана, разве есть в его игре хоть что-то от небожителей?

Точность этого сравнения поразила Ду Ци, он оглянулся на актера – и правда, так оно и было.

– Ну а как следовало бы сыграть, на твой взгляд? Как думает великий Шан-лаобань?

Шан Сижуй ответил не раздумывая:

– Небожителей мы никогда не встречали и, как они выглядят, не знаем. А раз так, что можно считать духом небожительницы? На самом деле все просто: возьми за образец девицу, к которой пришла первая любовь, от нее исходит нежность, но не соблазнительность. Одежда должна быть светлее, так ты почти наверняка угадаешь с образом. Нельзя играть так, будто ты паучиха-оборотень, между небожительницей и духом паучихи как раз лежит целый человеческий мир, слишком уж они разные.

Пускаться в дальнейшие обсуждения Ду Ци не стал, только никак не мог насмеяться.

Пусть эти двое и глядели снисходительно на японскую оннагату, сидевшие в главном зале японские эмигранты уловили звуки родины. Воспользовавшись тем, что во время подачи кушаний створки дверей задвинули лишь наполовину, они незаметно заглянули внутрь, а кто-то даже ухитрился сфотографировать актера. Звуки сямисэна стихли, представление подошло к концу. Принцесса Кумо-но Таэма-химэ заговорила с Шан Сижуем первой:

– Шан-лаобань! Вот мы и повстречались вновь!

Шан Сижуй хоть и не отличался крепкой памятью, но человека, с которым они виделись всего несколько месяцев назад, не мог позабыть даже он. Он поспешно поднялся с места и пожал руку Сюэ Чжичэну. Ду Ци рассмеялся:

– Сюэ Чжичэн упросил меня устроить тебе сюрприз. Шан-лаобань, Сюэ Чжичэн не так-то прост, он ученик известного японского мастера!

Смысл его слов заключался в следующем: за спиной можешь придираться и презирать сколько душе угодно, но из уважения к мастеру, будь добр, на людях ничего не говори. Но, как назло, Сюэ Чжичэн поспешил задать тот самый коварный вопрос:

– Шан-лаобань, и как вам японское кабуки?

Шан Сижуй подумал, да никак, что за ерунда! Но под устрашающим взглядом Ду Ци ему ничего не оставалось, кроме как покривить душой:

– Как мне… ну… весьма неплохо.

Сюэ Чжичэн чуть склонил голову, его черные глаза на белом как снег лице вперились в Шан Сижуя, и под этим взглядом Шан Сижуй занервничал. Что там техника исполнения, один этот грим внушал ужас, прямо-таки гримаса призрака!

Сюэ Чжичэн покачал головой и расстроенно проговорил:

– Шан-лаобань, вы говорите неправду, мы же вместе с вами смотрели спектакли. Когда вы смотрите хорошую пьесу, выражение лица у вас совсем другое.

Сюэ Чжичэн был человеком откровенным, и его слова поставили Шан Сижуя с Ду Ци в неловкое положение. Ду Ци налил себе саке, прокашлялся и принялся за напиток, не собираясь выручать Шан Сижуя. Тому ничего не оставалось, как проговорить в утешение:

– На юге любят рис, а на севере – лапшу, в каждой провинции свои вкусы, а тут два отдельных государства! Раз вам самим нравится смотреть, кабуки приносит вам наслаждение, вот и славно.

Сюэ Чжичэн снова покачал головой:

– В душе-то я понимаю, японский театр и в подметки не годится китайской опере.

На лицах Шан Сижуя с Ду Ци отразилось облегчение, они подумали: так вы и сами все про себя знаете!

Сюэ Чжичэн снял с себя тяжелый грим и уселся на татами, трое друзей завели разговор, наполненный смехом и шутками, а мастер игры на сямисэне вместе с музыкантами наигрывал для них японские мелодии. Шан Сижуй наелся онигири, всласть закусил саке нарезанной соломкой морской капустой с крабовой икрой и мало-помалу захмелел, на щеках его вспыхнул пьяный румянец. Разговоры троицы крутились вокруг китайской оперы, и опьяневший Шан Сижуй высказал то, что таилось у него на сердце:

– Ваши японские женщины слишком уж деревянные, сделать из них актрис очень непросто. Сколько бы сил они ни положили, игра их черт знает на что похожа. Хотя что удивительного, с таким-то принятым стилем. – Палочками он выцепил себе кусочек нори. – В точности как эта гадость, сухая, квадратиком, вкуса не имеет.

Ду Ци бросил на него косой взгляд:

– Ты сколько японок вообще видел? Рассуждает тут.

Шан Сижуй и в самом деле принялся считать. Прибавив двух служанок, что ухаживали за ним сегодня, он насчитал пятнадцать. Ду Ци толкнул его:

– Убирайся прочь! – И тут же добавил со смехом: – Так из твоих слов следует, что, переродись ты в Японии, будь ты актером японского театра, то из-за принятого стиля, что тебя окружал бы, стоящего исполнителя из тебя не вышло бы?

Махнув рукой, Шан Сижуй рыгнул:

– Я другое дело. Я – Шан-лаобань.

Ду Ци тоже успел напиться и теперь задумал поддразнить Шан Сижуя:

– Шан-лаобань – это тот, у кого рога на голове растут или же хвост из задницы пробивается?

Шан Сижуй мигом вскочил:

– Да ты мне не веришь! А отчего бы нам сейчас и не попробовать!

Услышав это, Сюэ Чжичэн обалдел от счастья, перебрался к ним поближе и спросил:

– Шан-лаобань желает сыграть?

Ду Ци рассмеялся:

– Раз напился, значит, самое время изобразить Ян-гуйфэй!

Шан Сижуй проговорил:

– Не буду я изображать Ян-гуйфэй, сыграть ее сейчас все равно что поиздеваться над вами.

Разгневанный Ду Ци обратился к Сюэ Чжичэну:

– Будь я на твоем месте, прямо сейчас поколотил бы его от души, а то совсем распустился!

Однако Сюэ Чжичэн отбросил прочь чувство собственного достоинства, глаза его заблестели, он уставился на Шан Сижуя:

– Шан-лаобань действительно сыграет? Здесь? А что будете исполнять?

Шан Сижуй призадумался:

– Как звать ту, кого ты изображал сейчас? Курица в облаках?

Сюэ Чжичэн едва ворочал языком:

– Принцесса в облаках.

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– Значит, ее!

Шан Сижуй отправился за двери готовиться. Он сменил свою одежду на кимоно, в котором только что выступал Сюэ Чжичэн. Поскольку японские шнуры, изображавшие длинные женские волосы, он посчитал некрасивыми, то надевать на голову их не стал, а еще отказался от помощи японского мастера грима: сам едва коснулся лица белилами и румянами, чтобы придать ему свежий вид. Затем прикрыл глаза, сосредоточился на выступлении и почти сразу вышел к зрителям. Двери раздвинулись, и Шан Сижуй застыл, опустив веер, – перед Сюэ Чжичэном и Ду Ци предстала японская красавица с коротко остриженными волосами. Она порхала вслед за музыкой, бросала нежные взгляды, что ласкали подобно весенним ручейкам, каждая косточка в ее теле полнилась жизнью – она трепетала, охваченная восторгом первой любви. Это представление было непохоже на то, что показал Сюэ Чжичэн, Шан Сижуй что запомнил из его движений, то и повторил, а дальше уже импровизировал: кое-что взял у Чжао Сэкун, наполнил танец духом Ду Линян, слепив китайскую принцессу Кумо-но Таэма-химэ – невесомую, изнеженную, оставляющую совсем иное послевкусие.