Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 16

— Да оставьте ее в покое! — потеряла терпение пани Маля. — Лучше принесите что-нибудь к чаю, директор. — Она сделала акцент на последнем слове.

— Хорошо-хорошо, не горит ведь. — Он, кажется, немного смутился. — Как вам угодно! Чайку, пожалуйста! — распорядился директор.

Кухонное окошко было по-прежнему наглухо закрыто.

— Черт, ну и обслуживание, — выругался он вполголоса. — Все приходится самому делать. Король без свиты, — делано рассмеялся он. — Как бордель без… — Он шаркнул ногой, чтобы заглушить последнее слово.

— Да что вы говорите? — заинтересовалась пани Маля. — Кто-нибудь видел тут короля?

— А то! — буркнул директор и исчез в служебном помещении.

Как только его шаги затихли, пани Маля со значением посмотрела на меня.

— Мы тут сидим не совсем законно. Директор велит спать, а мы чаи распиваем. А он сегодня ужасно нервный.

— День был тяжелый, — любезно заметил я.

— Тяжелый день. Парит. — Она покачала головой и осторожно огляделась. — А он старый злыдень. Даже этот истопник с трудом его выдерживает.

Одни сплошные старые злыдни. Пан Леон, устраивавший ночному сторожу скандал, если тот что-то недосмотрел. Шумный и склочный мир дядей и теток. Повсюду гомон и гвалт, бесконечные споры за пирожными и кофе. Словно им больше нечем было заняться, кроме как пытаться своей пустой болтовней заново вылепить форму этого лучшего из миров. Я уже почти не слышу их слов, не различаю во тьме голосов, которые сливаются в единый поток, пульсирующий внутри головы. Как не умею удержать в памяти их имена, не в силах распознать лица, которые уже почти не вижу и которые порой кажутся очертанием одного и того же образа, отпечатком одной и той же маски.

Из соседнего помещения послышался звон посуды. Металлический предмет, вероятно крышка, с грохотом скатился на пол, мгновение вибрировал, издавая неприятный звук, затем замер в неподвижности.

— Проклятье! — Судя по голосу, директор был действительно не в настроении.

— Что-то случилось? — забеспокоилась пани Маля.

Заскрипел деревянный прилавок. Директор просунул голову в окошко.

— Ничего-ничего, — успокоил он старушку и скрылся.

И тут же появился в дверях с тремя фаянсовыми кружками, жестянкой с чаем и коробкой бисквитов.

— Все в порядке.

Он симметрично расставил кружки, насыпал чай и залил кипятком.

— Ну вот, как в приличном отеле, — похвалил сам себя директор, и на лице появилась широкая улыбка. Но тут же выражение его снова стало кислым. Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт, сахар забыл взять.

— Не беспокойтесь, будем пить впридумку, — утешила его пани Маля. — Как в России.

Постоянные рассказы о России. И о нищете военных лет в Узбекистане, где чай с сахаром пили тремя способами. Вприкуску, когда все облизывали один кусочек, который окунали в кувшин с горячим чаем. Вприглядку, если кусочек сахара был слишком мал, чтобы почувствовать вкус, так что лучше смотреть, как он лежит посреди стола. А когда и того не было — то впридумку. Этот третий способ бабушка с дедушкой использовали чаще всего. Они привезли оттуда любовь к самоварам, хотя кто там, на берегах Сырдарьи, думал тогда о самоваре. Потом они стояли в гостиных: латунные, пузатые и бесполезные. Наш надо было топить углем, у дяди Моти был электрический. Воспоминания о давних временах, о родине мирового пролетариата и о Ташкенте, городе хлеба и гнилых абрикосов, которые бабушка собирала на обочине шоссе, когда никто не видел. Бесконечные истории про нищету, когда я не хотел доедать. Проверенный способ морального шантажа. Хорошее пальто, выменянное на жестянку простокваши. И баранки на веревочке, бублички, твердые, как камень, которые бабушка где-то раздобыла для мамы и которые, упав на каменный пол, рассыпались в мелкую крошку, так что уж и собирать было нечего.

Директор вздохнул и поднес кружку к губам. Некоторое время прихлебывал чай. Потом снова пристально поглядел на меня, как тогда в кабинете.

— Ну что, нашли вы свою комнату? — пожелал он убедиться.

— Да, там, на втором этаже, — ответил я.

Он не отставал:

— Нашли свою кровать? Вернулись на старые места? Я вас помню. Вы сидели с нами за одним столом. Изводили нас вопросами.

— Я сразу говорила, что он найдет. Они там жили, я хорошо помню, — пришла мне на помощь пани Маля.

— Я уже ничего не помню, — простонал директор.

Он поморщился, почесал голову и заметил саркастически:

— Наверное, Якуб вас отвел? Он тут все углы знает. Наш гид. Не утомил вас?

— Ни в коем разе.

— Небось рассказывал об этом своем раввине, верно? Старый болтун. Тут у каждого есть своя история на продажу. Большая распродажа воспоминаний, как на иерусалимском базаре. А каждая история — словно узорчатый ковер, только раздают задарма, потому что покупать никто не хочет.

— Лучше расскажите нам что-нибудь, — попросила старушка.

— Старые истории, — буркнул тот ворчливо. — Что тут рассказывать?

— Можно и старые, — согласилась она.

— Хорошо, — сказал директор милостиво. — Я вам кое-что покажу.

Он встал и пошел в канцелярию. Вернулся так быстро, что мы даже переглянуться не успели. Директор нес кипу старых книг и газет, сгибаясь под их тяжестью. Бросил все на стол, между кружками с чаем.

— Время от времени попадаются всякие старые бумаги, — сказал он, словно бы оправдываясь. — Вот, это телефонная книга. Привез как-то один тип из Америки. Здешние места. Пятьсот номеров, а евреев сколько? Четыреста.

Мы с пани Малей склонились над книжкой. Совсем маленькой. Не то что список абонентов варшавской сети. Там людей было великое множество! Я когда-то набрал наш номер, тот, на Свентоерской. 12-09-28. Металлический голос автоответчика заверил, что такого номера не существует. По остальным, более поздним, тоже уже никто не отвечал. Или там жил кто-то другой. Бабушкины каракули. Блокнот, полный устаревших номеров. Вычеркиваемых один за другим. Утративших актуальность. Но блокнот выбрасывать тоже нельзя, вдруг пригодится. Он лежит на дне ящика стола.

— Грош цена этому теперь, — заключил директор и захлопнул телефонную книгу. — Но ведь собираешь-собираешь, потом хранишь.

Я кивнул ему. Еще один коллекционер. В этом доме каждый что-то собирает и запасает на вечные времена. Коллекция перегоревших лампочек пана Хаима, вдруг пригодятся, лавка старьевщика доктора Кана, богатая коллекция открыток пани Течи, с почтовыми марками со всего света. Голоса снова доносились издалека, и я уже не вполне понимал, кто говорит: директор или они там, тогда. Нет, все же директор.

— Вот, видите? — Он витийствовал, демонстрируя пани Мале следующую книжку. — Взгляните. А? Куда желаете отправиться, милостивая сударыня? У нас самый большой выбор санаториев: постоянная повышенная кислотность, чреватая хроническим катаром желудка, желчнокаменная болезнь, подагра, в этом случае рекомендуем урозин, фосфат пиперазина, помогает также при мочекаменной болезни, но эффективен и при артрите. Diabetes mellitus, источник Марии, Щавница, Крыница, эх, что это были за времена, если бы вы только знали!

Он размечтался. Могущественный директор медицинского учреждения. Несбывшееся призвание. Я так и вижу его — в белом халате, рекомендует пациентам санатория прогулки вокруг обсаженного пальмами источника. Рай в представлении доктора Кана, который обожал санатории и вечно всех туда отправлял — пить эту отвратительную воду из фарфоровых кувшинчиков с длинными носиками. Полезно при заболеваниях сердца и печени. И микроклимат для ребенка, якобы болезненного. О, ну вот, гнойный катар? Мокрота густая или водянистая? Покажи-ка язык. Скажи «А-а-а-а-а-а»! Не прикусывай палочку! Возьмем мазок на стеклышко. Отлично! Миндалины увеличены. А как же иначе? Инфекция верхних дыхательных путей, воспаление слизистой бронхов, спазматический кашель аллергической этиологии, необходимы пробы…

А этот нас сейчас отправит в Сочи, и будем мы прогуливаться туда-сюда по променаду, в соломенных шляпах, подобно бабушке в давние времена и нынешним пенсионерам на тель-авивской набережной, от Яффы до яхт-клуба. Но лучше всего нам остаться здесь, у него. Ибо тут каждый рано или поздно отыщет свое место и время.