Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 22

А пан Абрам продолжал свою речь. Во время таких лекций его было не остановить.

— Воскресенье и понедельник — дни, следующие за субботой. Как тут браться за работу? Вторник, первый день после отдыха, тоже день, так сказать, переходный. Едва начнется, уже прошел. Остается среда! — торжествующе закончил он.

Пан Леон недовольно покачал головой:

— Не успеет человек дух перевести, как снова пора молиться.

— Среда еще только через шесть дней? — уточнил директор.

Пан Леон постучал себя пальцем по лбу.

— Вы собираетесь в старости стать благочестивым человеком? — Заданный театральным шепотом вопрос пани Течи неприятно повис в воздухе, точно провокация.

Благочестивый! Сколько раз я слышал это слово? Произнесенное со странной интонацией, в которой ощущалась ирония, но также и нота меланхолии. Благочестивый и прогрессивный, неразлучная пара. Они были благочестивы, он, этот отец Бронки, все время сидел над Книгой, очень благочестивые люди, но нищета там была и грязь, я вам доложу, а когда им убирать, если он все только молился и читал, и семью разве на это прокормишь? А Моше-то был прогрессивным. В Судный день явился в синагогу с ветчиной. Отец сказал матери: мой сын умер, нет у меня больше сына.

Директор вытянул шею. О чем они хотят сегодня дискутировать? Спорить с Богом? А зачем? Чем Он теперь им мешает, если Его нет, а может, никогда и не было?

— Благочестивым? — повторил он вопрос. — Что это за слово? Не заключает ли оно в себе иронии по отношению к набожному человеку? К этой крошечной песчинке, в которой живет душа, чистая, как слеза?

Пани Теча молчала. Другие тоже не стали ничего говорить. Директор и его монологи. Его право, а может, и долг.

— Благочестивым, — задумался он. — Где-то я это обронил по дороге. Собственно, отец обронил, умный, набожный, а пинтеле йид, из тех, что идут следом за отцом и дедом по тропинкам праведности, и все же обронил…

Он вгляделся в их лица.

— Все мы обронили. Это правда. Они. И мы вслед за ними.

После войны все мы, похоже, были прогрессивными и неверующими, так уж как-то вышло, потому что даже пан Абрам, этот пан Абрам, которого пан Бялер назвал во время какой-то ссоры реакционером, тоже перестал ходить в синагогу. Так что когда я был маленький, в конце декабря мы ставили в столовой елку, с маковкой и разноцветными шариками. В честь Рождества, чтобы у меня были подарки, как у моих сверстников, в чьих домах в канун этого Рождества рождался христианский Бог и пелись торжественные песни. И только братья бабушки в Иерусалиме и их сыновья, и племянница пани Гринштайн, они по-прежнему были благочестивы и делали все, что когда-то делали отцы директора, пана Леона, пана Хаима…

Пан Хаим прошипел из-под одеяла:

— Вера в революцию. Погибель всех евреев. Назло Бронштейну Троцкий велел сжечь синагоги. Как будто царь не велел их жечь. Непременно нужно было еврея ему в помощь сыскать.

— Нет уж, извините! — запротестовал пан Леон. — Революция — дело серьезное, это вам не синагоги жечь. Мы хотели освободить рабочие массы от ярма капитализма. Всем поровну, не только евреям. Полякам и украинцам тоже. А что, евреям так уж сладко жилось? Молочные реки, кисельные берега? Гусь запеченный сам на тарелку ложился? Было бы так сладко, они бы в революцию не полезли, сидели, сложа руки, и ждали, подобно всем тем, благочестивым, двести лет назад, когда же Господь пошлет им Мессию. В наши дни! — сыронизировал он.

— При жизни Дома Израилева, вскорости, в ближайшее время, — продолжил пан Абрам серьезно. — Верим ли мы в это хоть немного?

— Ве-имру амен, — продолжил пан Хаим. — Освободи еврея, сбросив шапку с его головы. Уж вы их освободили. — Он показал пану Леону фигу.

— Мы еще не сказали свое последнее слово. — Пан Леон погрозил пану Хаиму пальцем.

— Право, не стоит. Хватит уже.

Пан Леон оскорбленно умолк. Теперь ждали, что скажет пан Абрам.

Тот мгновение помолчал, чтобы все успокоились.

— Не с революции все началось, — медленно заговорил пан Абрам. — Забыли историю? Никогда не слышали об ассимиляции?

— Об эмансипации. Так было в Австрии, при его светлости, кайзере Франце Иосифе. И при прусском короле. Равноправие. Чтобы евреи были, как остальные граждане. Все равны перед законом, вне зависимости от того, какому Богу молятся. Только царь на это не пошел, — решил продемонстрировать свою образованность директор.

— Ха! Турусы на колесах! Прусский король пришел и освободил евреев. Австрийские байки. Кого, интересно? Нескольких буржуев? Откуда он это взял? — Пан Леон не скрывал волнения.

— Дайте ему договорить!

Пан Абрам поднял руки и почти закричал, обращаясь к стене:

— Проклятая ассимиляция! Скажите мне, как еврей, мудрый еврей, да хоть бы и глупый, можно подумать, мало рождается глупых евреев, как он может верить в эту идиотскую идею, будто еврей способен сменить шкуру, стать тем, кем он не является?

— Пан Абрам, но ведь кое-кому это удавалось, — раздался чей-то голос.

— Удавалось? Стать гоем? Переодеться и пойти плясать под их дудку? Думаете, это так трудно — выкреститься?

— Рубинштейн, тот, что играет на рояле, — напомнила пани Маля.

— Но Рубинштейн — не выкрест, — запротестовала пани Теча. — Он только перестал ходить в синагогу. Это ведь культурный человек.

— Нос обрезать. — Пан Леон громко рассмеялся. — Так у нас говорили одному типу, который в шинке с местными пил. Шике рви а пойер, пьяный, как крестьянин. Только и разницы, что нос!

— Нос — это был приговор! Столько развелось специалистов по носам, — резко прервал его пан Хаим. Пан Леон спрятал голову в ладонях.

Пан Абрам продолжал:

— Разве нас так уж много? Что будет, если каждый станет выкрестом?

— Они только того и ждут, — со страстью заговорила пани Маля. — Как у нас в Вильно перед войной. Польские девушки нам показывали и велели на колени становиться. А мы убегали, вдруг бы кто увидел… О Матерь Божия, ты светишь в Острой Браме…[2] Вот, видите, еще помню со школы, — обрадовалась она.

— Еврею не следует ходить в костел, — заявил пан Абрам. — Зачем, что ему там делать? Разве что шишек искать на свою голову.

— Он правильно говорит!

— Дочка Цукерманов крестилась за первым мужем, — вспомнила пани Маля. — Глупая была, они руки ломали, мол, погибнет, даже ребенка крестила. А муж ее все равно бросил и с гойкой смылся, — добавила она удовлетворенно.

— Столько лет они нас хотели перековать, да не вышло!

— Сколько раз вышло, никому не сосчитать, — задумался пан Хаим. — В Испании, где жгли евреев, которые не соглашались плюнуть на Тору, и на Украине, где казаки тысячами убивали — детей, женщин, стариков. А в наше время?

— Гитлеру плевать было, крещеный еврей или нет! — воскликнул пан Леон. — Он нас всех хотел… — он наступил каблуком на валявшийся под ногами мусор, — вот так! Как клопов, как шваль…

— Йимахак шмо узихро, да будет стерто имя его и память! — Пан Абрам проглотил слова проклятия и сплюнул.

— Четверг, покаянные молитвы, — напомнил себе директор. — Оставьте Гитлера в покое, не произносите его имя в канун праздника, близится суббота.

— О-о-о! — Пан Леон надул губы. — Это мне уже даже нравится.

Все вдруг рассмеялись. Только пан Хаим сидел мрачный.

— Я говорю — в наше время. Уже после Гитлера. Теперь еврейские праздники другими заменяют. Как изношенный лапсердак новым пальто. Вроде как сидит лучше. Фасон красивее. И карп зимой вкуснее, чем на весенний седер.

— Выкресты всегда так говорили, — подтвердил пан Абрам. — Что в костеле светло, а в синагоге темно и грязно.

— Можно подумать, для этого непременно нужно креститься, — покачал головой директор. — Чтобы надеть новую одежду и показать себя? А Господа через черный ход прогнать, кому Он теперь нужен? Подумайте, нет ли в том и нашей вины? Разве не уподобились мы тому отцу, который так стыдился говорить с сыном на идише, что они просто перестали друг друга слышать? Кто устраивает праздники для безбожников, к тому же чужие праздники, так что наши близкие, глядя на это, в гробу переворачиваются?