Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 3

— Ах, да что я тебе буду объяснять! — Пани Теча уже явно теряла терпение. Она вдруг обратилась ко мне: — Видишь? Вот и говори с ней после этого. Совсем уже спятила! Понимаешь? Это просто уму непостижимо! — Пани Теча взяла меня под руку. — Она знала твою бабушку, — не умолкала старушка. Вцепилась в мою руку и заставила повернуть, словно собиралась идти по дорожке обратно к дому. — Все она прекрасно помнит, просто сейчас — сейчас слегка того. В голове немного перепуталось.

Пани Теча остановилась, чтобы как следует меня разглядеть.

— Ты зачем приехал? В гости? Здесь уже почти никого не осталось, каждую неделю кого-нибудь увозят. Я тоже не знаю, сколько еще продержусь. А молодые сюда не рвутся, не хотят приезжать, что ж ты тут будешь делать? Скучно со стариками. Пойдем, проводишь меня наверх.

Мы потихоньку пошли по аллейке. Дверь была открыта.

Комната на втором этаже была довольно просторной, хотя меньше, чем казалась на первый взгляд. Всего четыре-пять шагов от двери до окна, три-четыре — от шкафа до табуретки с тазом и умывальными принадлежностями. Комната как комната, какая еще может быть в доме отдыха этой категории? Все комнаты одинаковые, окнами в сад или во двор. В сад лучше. И вид красивее, и уютнее, кухней не пахнет, а ночью не слышно, как лает на соседнем участке собака. В этой, однако, было что-то тревожное. Если смотреть в замочную скважину, комната сужалась, словно в калейдоскопе, к окну, точнее, к балконной двери, такой широкой, что, несмотря на плотные шторы, все пространство наполнялось ярким послеобеденным солнцем. Обычный параллелепипед, правда, немного кривой, видимо, каменщик в свое время не совладал с отвесом и ватерпасом. Боковые стены, выкрашенные бледно-желтой клеевой краской, безуспешно пытающейся прикрыть лишай, которым поросли предыдущие слои, чуть заметно клонились навстречу друг другу, словно одержимые тайным желанием когда-нибудь, в будущем, рухнуть на постояльца. Но более непосредственная опасность, пожалуй, грозила ему со стороны небольшой люстры, сколоченной из дощечек, в которые были вкручены две слабые лампочки, — прикрепленная к потолку уже довольно-таки давно, она неуверенно покачивалась, колыхаемая дуновением воздуха из приоткрытой форточки. Впрочем, пусть бы себе и падала, толку от нее чуть, свет такой, что, того и гляди, глаза окончательно испортишь. Читать неудобно — откроешь книгу, в сон клонит. А заснешь — так моментально просыпаешься, потому что душно или, наоборот, холодно, как в склепе. Замкнутый круг.

Железная кровать накрыта шерстяным одеялом в красно-серую клетку, немного протершимся за все эти годы от бесконечного складывания и украшенным в углу фиолетовым штампом «Дом отды…». Второе, такое же, только в сизо-коричневых тонах, торчало из-под небольшой подушки в белой наволочке с аналогичной надписью, выполненной зеленой тушью. Подушки в домах отдыха всегда чуть меньше, чем нужно, словно персоналу жалко для гостей пары лишних перышек или комочков ваты. Скорее всего, ваты, потому что перо слишком дорого. Когда-то перины дарили невесте на свадьбу. Вскладчину, всей семьей. Чтобы молодоженам мягко спалось, когда они наконец соединятся. А теперь? Врачи говорят, что большая подушка вредна для позвоночника и лучше спать на жестком. Но на жестком-то мы всегда успеем поспать. За все времена отоспимся!

Пани Теча остановилась посреди своего королевства. Маленькая, почти невидимая, чуть выше стола, на котором валялись пузырьки с лекарствами и кипы газет. Газеты, поля которых испещрены записями. Как у нас дома. Бесчисленные стопки, перевязанные бечевкой, на каждой листочек в клетку с пометкой: январь, февраль, март, апрель… предыдущий год и стопка трехлетней давности. Их владелица терялась в этих дебрях, все уменьшаясь, со своей черной лупой, при помощи которой пыталась расшифровать былые записи. Домашний архив, запыленные кипы пожелтевшей бумаги, рассованные по всем углам. Важные статьи! Жизнь, отданная собирательству. Фарфоровые сервизы. Никогда не используемые сокровища. Жалко пользоваться, но и выбросить жалко, вдруг пригодится, если не сейчас, то когда-нибудь потом. Кто знает, что нас ждет? Мы не настолько богаты, чтобы разбрасываться вещами. Пылесос с латунной оковкой и резиновой трубой, отдавший концы еще сорок лет назад. Проржавевший чайник, дырявый матрас, свернутый в рулон и упрятанный на антресоли, съеденный молью тулуп, зашитый в кусок простыни. А на дне бабушкина зеленая форма Войска польского и пилотка с орлом, в которой она снята на фотографии. Тряпки, уложенные стопками, рассортированные: лен и хлопок, нейлон и стилон. На переделку, а что похуже — на переработку. А также зимние и летние вещи в отдельных картонных чемоданах, никогда не открывавшихся, потому что зачем? И шерсть на свитера, рассадник моли, которая бесшумно вылетала из разноцветных клубков, делала несколько беспокойных кругов над кладовкой и тут же возвращалась обратно в свои шерстяные гнезда, устрашившись вони нафталина и веточек багульника. Вещи, более живучие, чем люди. Теперь уже всеми покинутые. Кто их похоронит, чтобы не валялись на какой-нибудь помойке? Хоронят же священные книги, отчего не устроить похороны паре сношенных ботинок? Говорят, Мендель из Коцка так делал.

Пани Теча беспомощно развела руками и жадно хватала ртом воздух, словно каждый вдох грозил стать последним.

— Видишь, как мы тут живем? Говорю тебе, это невыносимо. Так дорого и что? Целый год копишь, а пописать в коридор надо идти. И дует, окна плохо закрываются, обещали привести в порядок, но ничего не сделали, на стариков всегда денег жалко. Лучше себе дворец построить, как у этой, с кухни. Но ты не думай, я не жалуюсь, и бабушка твоя тоже не жаловалась. Я не какая-нибудь буржуйка! В нашем поколении не принято было капризничать, радовались тому, что есть. Знаешь, как трудно получить отдельную комнату? Пани Шрайер хотела, Марыся Фукс — и ничего у них не вышло. А мне в этом году повезло! Доктор Асканас говорит, что это не бог весть что, коморка, да еще без ванной. А вам ведь полагается, — смеется, — за выслугу лет. Но сам посуди, куда мне больше? Садись, вот стул. Здесь такой беспорядок!

И все же что-то влекло их сюда. В этот неприглядный дом отдыха с вечно отваливающейся штукатуркой? Они чувствовали себя дома. Во всяком случае, здесь, за оградой. Это не такая уж простая и пустяковая штука — чувствовать себя дома. Не каждому дано. Так говорил пан Хаим. Мы никогда не бываем дома, всегда в пути, словно на этом барельефе сзади памятника героям гетто, где раввин с Торой ведет свой народ. А иначе зачем было Моисею выходить из Египта? Плохо ему там жилось? А теперь что — разве лучше?

Я сел за стол. Пани Теча на кровать.

— Видишь? — Она указала на стену. — Это от Бронки. Красивая.

Коричневая графика. Иерусалим. Монтефиоре. Пейзаж с мельницей и отелем «Царь Давид». Уродливые домики и обшитые досками стены. Йоэль Рор, график, Ямин Моше. Говорил на идише, так что они с бабушкой друг друга понимали. Вы из Польши? Так в Польше еще есть евреи? Давным-давно кузен Яков отвез меня туда на своем «субару», сразу после шабата. Кузен Яков религиозный, как и вся семья. Приедешь, найдем для тебя школу, выучишь иврит. Что тебе там делать? Писать можно и здесь. Старый город и гора Сион, подсвеченные оранжевыми прожекторами. Приближался Тиша бе-ав, день скорби по разрушенному Храму. Вокруг сильный аромат самшита, мирта и рододендронов, такой, что голова кружится. И еще шум цикад и шелест садовых оросителей в нагретом за день воздухе. Летом даже вечером редко бывает ветерок. Я до сих пор помню этот первый вид и тот запах, хотя потом бывал там, возле мельницы, наверное, раз пятьдесят.

— А это? Тебе ведь это знакомо, верно?

Двенадцать Колен Израилевых. Шагал и его витражи в больнице Хадасса. Более таинственные на репродукциях, чем там, насквозь просвеченные иерусалимским солнцем. Колено Симеона в кабинете над письменным столом. Я мог смотреть часами. Серебристый земной шар и кони, летящие на фоне темно-синего неба. Разделенный в Иакове, рассеянный в Израиле. Двенадцать картинок, все в разных домах. Отличный подарок. Коричневый Иехуда с барашком, зеленый Иссахар, канареечно-желтый Леви со скрижалями Моисея и звездой Давида, которую возносят птицы. Частичка Эрец-Исраэль в еврейской квартире, вместо мезузы. Связь с Иерусалимом, в котором на будущий год. Как латунный ханукальный светильник, никогда не зажигавшийся, у дяди Моти на стене гостиной. Угрызения совести.