Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 9

Только о том, что было до войны, и о своих близких, которых унесла война, они рассказывали мне неохотно. Но я все равно узнал, что, когда дядя Шимон приглашал бабушку на свидания, он жил на улице Новолипье, а может, на Павьей или еще какой-то мурановской улице с птичьим именем. Где-то там, неподалеку, в квартале или двух, он с ранней юности работал в отцовской столярной мастерской — места этого уже нет на карте, оно заросло кустами, а может, на нем выстроили какое-нибудь здание из стекла и алюминия. На фотографии, более ранней, чем те, с прогулками, в июле тридцатого года, они с бабушкой стоят перед этой мастерской: бабушка в плаще, а дядя Шимон в диагоналевых брюках, с непокрытой головой, потому что в дядиной семье молодежь, начитавшаяся прогрессивной литературы, начинала уже слегка пренебрегать ритуалами и заповедями и даже забывала читать молитву «Шмонэ Эсре», что всякому набожному иудею испокон веку предписывается делать трижды в день. В то же время Шимон боялся своего отца, почтенного реб Тойве, которого на Налевках все очень уважали и хорошо знали его семью и мастерскую, и дерево реб Тойве продавал постоянным клиентам. Поэтому, чтобы не портить отцу бизнес, сын не решался открыто нарушать субботу и, если ему уж очень хотелось покурить, уходил подальше, в другую часть города.

Та фотография Шимона и бабушки перед столярной мастерской Тойве была сделана украдкой. Молодые симпатизируют друг другу. Может, и хула выйдет? Не вышла, так тоже случается, осталась фотография. На обратной стороне почти стерлась подпись карандашом: «Снимок сделан совершенно случайно. Броня мне этой фотографии не дала, но я ее украла, другой у меня нет. Груня». Передала ли ее потом Груня пани Тече — они дружили еще со времен Свободного университета? И пани Теча упрятала в свою коробочку? Или, может, фотографию сохранил дядя Мотя или Абраша — тот, что поселился в Ростове? Надо было спросить, теперь уже некого. Слишком поздно. Раньше было слишком рано или я был слишком молод. Со стариками скучно. Поэтому, никем не потревоженные, они унесли свою память с собой. Время не знает обратного хода, а следы прошлого рассыпаются быстро, словно поднятые ветром частички пепла, летящие на все четыре стороны незримого мира. Словно след Груни, самой старшей сестры, которая погибла, оставив две-три фотографии, единственное на сегодняшний день свидетельство своего существования. След тети Груни — хотя вправе ли я называть ее своей теткой, если уж так сложилось, что мне не суждено было с ней познакомиться, и она, когда ее убивали, не могла знать, что я когда-нибудь появлюсь здесь, связанный с ней узами крови? На одной из этих фотографий (1933 год) она напоминает Симону Вейль, философа: очки в тонкой металлической оправе на остром носу, волосы собраны в пучок. На другой, сделанной в фотоателье и вставленной в рамку, тетя Груня сидит в пиджаке мужского покроя, с галстуком, как и подобает учительнице математики. В Луцке ли это, где они жили с Мотей, или уже во Львове, где все закончилось? Следы обрываются сразу после прихода немцев, 30 июня 1941 года. Дальше были три дня погромов в еврейских районах, когда эсэсовцы и бандеровцы травили людей, устраивали облавы, аресты и казни. Об этом писали в книгах, многие видели это своими глазами, но картинка из стольких неизвестных не складывается. Погибла ли она прямо на улице или ее потащили в подворотню, где сподручнее убивать? От немецкой пули или украинской нагайки? А может, ее расстреляли лишь на следующий день, во время акции в тюрьме «Бригидки»? Никто уже этого не выяснит, и никто не узнает правды о ее последних минутах. Фотографа тогда рядом с тетей Груней не случилось. Поэтому я вижу ее так, как умею разглядеть, словно в немом кино: она идет или, скорее, бежит по незнакомой мне львовской улице, к вокзалу, вдруг удастся попасть на поезд в Луцк, если поезда из Львова в эти дни Страшного суда еще ходили. И вот она бежит, в клетчатом костюме, на плече сумка-портфель, из которой торчат какие-то бумаги, может, учительские конспекты, а может, свернутые трубочкой революционные прокламации. Каблуки все быстрее стучат по плитам тротуара, прическа рассыпалась, а тяжелая сумка то и дело цепляется за трепещущие полы переброшенного через руку летнего пальто, когда Груня пытается пробраться сквозь толпу таких же, как она, попавшихся в ловушку и тщетно мечущихся из стороны в сторону людей. Дальше картинка размывается, словно пленка засвечена.

Есть еще одна фотография дяди Шимона, тоже на улице, наверное Купецкой, потому что просвет закрыт зданием, можно проверить, есть ведь довоенные карты, и потом, это рядом с мастерской реб Тойве. Больше ничего разглядеть невозможно, подписи нет. На тротуаре толпа, даже больше, чем на Налевках: лавочники зазывают клиентов, возчики лавируют на своих подводах с углем, поднимая тучи пыли, над табачными лавками хлопают на ветру полотняные навесы. А улыбающийся Шимон поспешает, держа в руке кипу газет, за ним с достоинством вышагивает задумчивый ешиботник в отглаженном лапсердаке, почитывая что-то в открытой книге. На первом плане молодой джентльмен в костюме и шляпе, на носу блестят круглые стеклышки. Где и как закончил свои дни этот очкарик? А парень в лапсердаке, а хозяин мясной лавки, а бородач, сидящий на ступеньках, дамочка в шляпке с перышком, прохожий в клетчатом шарфе и вот этот толстяк с картонной папкой под мышкой и сладострастным взглядом, что смотрел вслед бабушке на Налевках? Вся наша Варшава! Успели погибнуть на месте или их увезли туда, в Треблинку? Как наших соседей по Свентоерской, как семью Рабиновичей с Паньской — наших родственников, державших склад аж на самой Тарговой, вход с улицы, как отца и мать Шимона, его брата Шляму, двух сестер, Ривку и Малку, кузена Юрека и его жену Халю с маленьким Гершиком, который, когда началась война, как раз должен был пойти в первый класс. Кто из них уцелел, спрятанный добрыми людьми или потому, что не хватило места в вагоне, или по какой-то другой неведомой причине, например благодаря вмешательству медлительного Создателя, который, не в силах более смотреть на эту бойню, решил принять меры, а может, по недосмотру дьявола, который, забавы ради или для собственного удовольствия, оставил несколько душ миру на память? А может, только случай позволил им уцелеть, чтобы свидетельствовать, кричать и оплакивать, и никогда не забыть или забыть навсегда, но все равно помнить — из поколения в поколение, до конца, до последнего вздоха или даже на один день дольше.

Вот и все, что осталось от прежнего мира.

Фосфоресцирующая зеленая стрелка пути эвакуации светилась на темной стене коридора, указывая дорогу к лестнице. Я послушно двинулся в этом направлении.

Через неплотно прикрытую застекленную дверь внутрь теперь вливалась освежающая струя холодной ночи. Приятное разнообразие после душной комнаты. Я забыл открыть окно. Дверь заскрипела, и, опасаясь произвести еще больший шум и перебудить весь пансионат, я постарался протиснуться в образовавшуюся щель. Вот и терраса второго этажа со стороны двора. Несколько плетеных кресел, рассохшихся от солнца и ветра, столик, тоже плетеный, над ним не слишком чистый пляжный зонтик с белыми и синими клиньями. Как на морском курорте, только здесь одни деревья да песок, а воды нет.

Пан Хаим любил тут сидеть. В креслице, подложив под голову надувную подушку. Взгляд устремлен на кроны сосен. Пан Хаим смотрел вперед и жадно вдыхал смолистый воздух.

— Почти как на Святой земле. А знаете, почему евреи так любят «ветку»? Она напоминает им дом!

Дом. Где-то там, далеко. Несколько дней на пароходе. Поселения первопроходцев в Сионе. Маленькие домики, крытые красной черепицей. Рош-Пина с каменными крылечками, увитыми лиловыми цветами. В садиках привольно расположились рододендроны, пинии притворяются соснами. Словно перенесенные из Европы. Вокруг пальмы и цитрусовые рощи, а дальше солнце и песок. Насадят виноградники и будут пить вино из них, разведут сады и станут есть плоды из них. Добровольцы, брошенные на осушение болот в Изреэльской долине. Из Варшавы, Кракова, Вильно и Белостока. Молодые стражники. Много их умерло от малярийного воздуха. Много погибло от пуль арабских мушкетов. Возраст надежды насчитывает двадцать столетий, и дается она не каждому.