Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 14

Мы идём вниз по лестнице. Он впереди, его шаги уверенные. Я сзади, в чужом халате, босая, чувствующая холод мрамора ступеней сквозь тонкую ткань. На кухне пахнет чистотой и безлюдьем. Всё блестит, будто ею никогда не пользовались.

— Располагайся, — говорит он, откидываясь на барный стул у острова. Он садится не как гость, а как надзиратель, наблюдатель. Его взгляд пригвождает меня к месту у холодильника. — Покажи, что умеешь.

Открываю холодильник. Он забит продуктами — свежими, дорогими, упакованными. Это не запасы на неделю. Это декорации, демонстрация сытой жизни. Закупленные специально к моему прибытию. От этой мысли по спине бегут мурашки.

Я беру яйца, помидоры, зелень. Действую на автомате, но каждое мое движение, молча контролируют. Разбиваю яйца в миску, звук кажется невероятно громким. Режу помидор и чувствую, как его взгляд следит за каждым движением ножа, оценивая точность, аккуратность, потенциальную угрозу.

Запах жареного масла и яичницы поднимается в воздух. И тут меня накрывает. Слабость от голода, смешанная с адреналиновым похмельем. В глазах темнеет, ноги становятся ватными. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть. Это не драма. Это физиология. Тело требует топлива, а психика на грани. Со стороны доносится его голос, ровный, без тени участия:

— Не падай. Еда почти готова.

Я делаю глубокий вдох, заставляю себя двигаться. Накладываю яичницу на две тарелки. Простую, даже примитивную. Ставлю одну перед ним, другую — напротив. Сажусь. Но не ем. Жду.

Он не спеша пробует. Его лицо не выражает ничего. Он просто жуёт, глядя на меня поверх тарелки. Этот взгляд напоминает сканер. Он проверяет не вкус еды. Он проверяет меня. На стрессоустойчивость. На покорность. На способность функционировать под давлением.

Я подношу вилку ко рту. Еда кажется безвкусной, комковатой. Я глотаю, потому что надо. Потому что это приказ, замаскированный под бытовую сцену. И с каждым куском я чувствую, как невидимые щупальца его контроля проникают всё глубже. Он уже не просто хозяин моего тела и судьбы. Он владеет мной с ног до головы во всех сферах. И от этой простой, домашней сцены становится так страшно, что хочется разбить тарелку об его каменное, бесстрастное лицо.

— Завтра в девять поедем к невестке.

Его голос ровный и безразличный, как объявление по громкой связи. Он не спрашивает. Он ставит меня перед фактом. Отодвигает пустую тарелку — аккуратно, без звука. Потом встаёт, подходит к холодильнику, достаёт оттуда бутылку с тёмной жидкостью. И уходит. Просто поворачивается и уходит, как будто только что отдал распоряжение служанке.

Моя рука сжимает вилку так, что тонкий металл впивается в ладонь, оставляя на коже красные, болезненные полосы. Кровь стучит в висках яростным, глухим молотом. Перед глазами всплывает картинка, яркая, как вспышка: я вскакиваю. Один прыжок. И я вонзаю эти четыре острых зубца ему в шею, в то место под челюстью, где пульсирует сонная артерия. Я чувствую, как сталь разрывает кожу, мышечную ткань, как хрящ трахеи хрустит под давлением. Я вижу, как его бесстрастные глаза впервые наполняются не удивлением даже, а непониманием системы, давшей сбой. А потом — пустота.

Мне совершенно плевать, что потом посадят.

Мысль проносится раскалённой лавой, сжигая страх, инстинкт самосохранения. Какая разница? Какая, к черту, разница, в какой тюрьме быть узницей? В этой, золочёной клетке со взглядом-сканером двадцать четыре на семь? Или в бетонной, с решёткой и надзирателями? Разница только в названии. Суть одинаковая. Я уже в тюрьме. Самой изощрённой.

Он уже в дверях. Его спина прямая, широкая, неуязвимая. А я всё ещё сижу. Сжав в руке оружие, которое никогда не подниму. Меня колотит. Не от страха. Это ярость клоколчет, которой некуда деться. Зубы стучат. Колени под столом дёргаются. Я сжимаю челюсти, пытаясь остановить этот стук, но это только усиливает напряжение в висках.

Он исчезает. А я остаюсь. С пустой тарелкой, с вилкой в онемевшей руке и с этой трясучкой — единственным свидетельством того, какой ад творится у меня внутри. Ярость медленно остывает, оставляя после себя горький, металлический привкус полного поражения.

10 глава

— Эрен, ты всерьёз просишь меня потратить выходной на незнакомую девушку? — Рания не сходит со ступенек, будто вросла в порог главного дома. Её поза — живой щит. Скрещенные руки на груди не просто выражают неодобрение, она будто защищает дом, семью от того, что привез.

Её взгляд не просто настороженный. Он диагностирует, как холодный луч хирургического скальпеля. Скользит по моему лицу, вчитываясь в каждую микротрещину в моей маске, на непроницаемое тонированное стекло машины. Там, в салоне, сидит молчаливое доказательство моего безумия или моего нового, непонятного ей плана. Она чует подвох. Не женской интуицией. Звериным, семейным чутьём, которое вырабатывается годами жизни в нашей семье, где каждый жест — ход, а каждая милость — инвестиция.

— Понимаешь, она сирота, — выдавливаю я, заставляя голос звучать чуть выше, чуть мягче, с той притворной, молодёжной неуверенностью, которую так любят в «добрых парнях». На лице — маска, которую я лепил сегодня перед зеркалом вместо того, чтобы бриться: лёгкое смущение, робкая решимость, щепотка идеализма. — У неё совсем никого нет. Ни родни, ни друзей. А я… я очень хочу, чтобы всё было правильно. Честно. Как у людей.

Слова «как у людей» висят в воздухе ядовитым пародийным облаком. В нашем мире «как у людей» — это роскошная свадьба без любви, это брак-сделка, это вот эта чёрная машина и эта карта в кармане пиджака.

Моя рука движется не к портмоне — это было бы слишком вульгарно. Я делаю паузу, позволяя ей увидеть жест, и достаю из внутреннего кармана пиджака тонкий чёрный кардхолдер из матовой кожи. Неброский, но безупречно дорогой. Открываю его. Внутри, на чёрном бархате, лежит одна-единственная карта. Чёрная, матовая, без цифр, без имени. Просто кусочек дорого пластика.

Пальцы Рании, только что плотно сцепленные на локтях, непроизвольно разжимаются. Они замирают в сантиметре от карты. Не трясутся. Просто… замирают. Она знает. Знает, что эта карта открывает не магазины, а счета, доступы, тишину. Она — кардиохирург, она знает цену ресурсам. Знает, что эта карта абонемент в мир без вопросов, и сумма — это цена ее согласия и дальнейшего невмешательства. Своё любопытство и тревогу придется оставить при себе.

— Сирота, говоришь? — прищуривается. — Эрен, ты меня пугаешь, — голос становится тише, но в нём слышится сталь. Она делает шаг, её рука тянется ко мне — старый, сестринский жест, проверка на жар, на бред. Я отшатываюсь с отрепетированной неловкостью, но улыбка, эта дурацкая, влюблённая ухмылка, не сходит с губ. Щёки уже сводит от напряжения.

— Я просто влюбился. Сильно.

— Эти сказки прибереги для посторонних, — отрезает она, и её руки складываются вновь на груди в неприступный бастион. — Месяц назад ты блевал при словах «брак» и «семья». А теперь — невеста из ниоткуда. Дед в курсе этого спектакля?

— Сразу после твоего «да» я иду к нему и всё рассказываю, — говорю с улыбкой, и голос на секунду срывается в искренности. Потому что это правда. И это — самый опасный момент во всей этой авантюре.

Краем глаза, почти против воли, ловлю силуэт за тонированным стеклом. Амина. Неподвижная. Абсолютно послушная, как предмет интерьера, который я приобрёл. За эти дни в золотой клетке, что я ей подарил как тюрьму, она вела себя безупречно. Не в смысле покорности — покорность была бы активным признанием моей власти. Нет. Она вела себя как призрак. Как тень на стене. Как идеально тихая мышь, которая научилась не шуршать даже в полной темноте.

Если бы не лаконичные, выверенные, как сводки с фронта, отчёты домработницы, можно было бы поверить, что её и нет вовсе. Что я собираюсь жениться на воздухе, на концепции, на пустоте.

И в этом… в этом её безупречном, тотальном самоустранении — есть капля чего-то отвратительного. Капля, которая разъедает меня изнутри. Не злости. Не раздражения. Восхищения.