Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 46

Мне страшно. Это уже не острый приступ паники, а хроническое состояние, фоновая боль, как ноющий шрам. Меня тошнит от этих стен. Иногда — буквально. От запаха, от безысходности, от самой себя. Одиночка — это милость. Я знаю. Эрен выбил эту милость. Значит, он где-то там. Действует. Или… пытается отмыть руки? Нет. Стоп. Мысль-гадюка, ядовитая и быстрая. Я гоню её прочь. Он не такой. Он принципиальный. А принципиальные не отмывают руки. Они их моют. Тщательно. С мылом и доказательствами. Именно это и пугает больше всего.

В одиночке есть пытка хуже тишины. Это — эхо твоих собственных мыслей. Они набрасываются по кругу: нужно доказать свою невинность. Меня подставили. Нагло. Как доказать? Эрен докажет. Эта надежда дребезжит во мне, как огонек свечи в холодном доме со сквозняком. Но есть шипящая отравляющая мысль о том, что если Эрену не удастся доказать, что улики будут против меня. Что будет со мной? Эрен не будет подделывать факты. Это не в его натуре. Он будет судить по букве закона. Он вынесет мне приговор.

Этот круговорот мыслей сводит с ума. Чтобы не сойти, я начинаю другой ритуал. Вспоминать. Не тот вечер. Раньше. Детали. Я анализирую себя рядом с Эреном, как учёный — ядовитый, но бесценный экспонат. До дрожи в пальцах вспоминаю, как пахнет его парфюм — ментол, запах дистанции, когда он проходил мимо, не касаясь. Вспоминаю хруст костяшек пальцев, когда он сжимал кулак, думая не о нас, а о деле, о вине, о законе. Даже вспоминаю, как екало сердце, когда он возвращался домой, и мы встречались глазами. Молча. Мы не были близки, как супруги в буквальном смысле. Однако Эрен всегда был рядом в трудные мгновения

Я встаю. Делаю свои десять шагов. На пятом шаге останавливаюсь. Я не могу позволить себе сойти с ума. Страх никуда не делся, но к нему добавляется еще что-то. Упрямство. Злость. Злость на себя, на Эрена, на эту ловушку. Злость, которая жжёт горло лучше, чем слёзы.

Подхожу к двери. Не чтобы стучать или кричать. Чтобы посмотреть в глазок с другой стороны. Увидеть тень надзирателя. Напомнить себе: есть другой мир. И в нём — Эрен. И он, возможно, прямо сейчас ломает голову над тем же, чем и я. Как выбраться из этой ловушки. Или как её захлопнуть окончательно.

Возвращаюсь к нарам. Сажусь ровно. Руки на коленях. Дышу. Не рывками, а глубоко, как умею, вбирая в себя эту новую, едкую злость, делая её топливом. Прикрываю глаза, и сразу возникает образ мужа. Не один. Два. Как до и после.

Первый: клуб. Музыка, бьющая в рёбра. Он, в идеальном костюме, сидящий за вип-столиком со стаканом виски. Он не улыбался мне, но насмешливо заметил, что я, кажется, вошла не в ту дверь. Советовал уйти, пока возможно. Конечно, я его не послушала. И итогом стала наша совместная ночь. Второй: камера предварительного содержания. Он в белой рубашке с расстегнутым воротом. Я на полу у его ног, как подкошенная. Он смотрит на меня не как на жену. Как на объект. На проблему. Его голос плоский, лишённый всего, что я когда-то в нём слышала. Сказал, что если улики останутся такими же, как он их увидел, то будет первым, кто меня засудит. По всем пунктам. Это хуже. Это профессионально. Это по-настоящему.

Я открываю глаза. Темнота камеры кажется гуще. Но внутри что-то щёлкнуло. Встаю снова. Десять шагов. На этот раз — не бесцельно. Я начинаю ходить, как он ходит по кабинету, обдумывая стратегию. Медленно. Расчётливо. Злость превращается в холодную собранность. Мне нужно вспомнить все до мельчайших подробностей того злосчастного вечера. И я начинаю с начала. Снова. Но теперь не с рыданий, а с холодного, отстранённого разбора. Как будто это не моя жизнь, а дело, которое мне надо изучить. Это больно. Невыносимо. Но это единственный способ не раствориться в этом запахе хлорки и безысходности.

— Номер двухсотый, к вам посетитель. — Голос надзирателя, грубый и безликий, как лязг засова, взрезает тишину камеры.

Я вздрагиваю всем телом, сердце срывается в пляс — бешеный, неритмичный стук в горле. Стою посреди камеры, застыв, как дикое животное на звук выстрела. Кто? Адвокат? Бекмурзаев, циник с глазами калькулятора, в прошлый раз отрезал: «Не тратьте моё и своё время на сантименты. Я приду, когда будет что сказать». Эрен? От одной этой мысли внутри всё переворачивается. Не сладкое сжатие, а спазм, смесь дикой надежды и леденящего ужаса. Увидеть его. Убедиться, что он ещё существует в том мире, за дверью.

Руки сами, предательски, тянутся к одежде. Я провожу ладонями по шершавой, словно наждачная бумага, ткани формы. Бесформенная рубашка-мешок, в которой я тону. Поправляю воротник, пальцы натыкаются на пластмассовые, дешёвые и кривые пуговицы у самого горла. Штаны, утянутые в тугой узел на талии, болтаются на бёдрах. В них можно спрятать ещё одну меня.

Облизываю губы. Мельком — украдкой, словно делаю что-то постыдное, — смотрю на себя в стальное, вогнутое зеркальце над раковиной. Отражение чуждое: бледное лицо-маска, огромные тёмные провалы вместо глаз, волосы — грязная пакля. Я лихорадочно приглаживаю их ладонями, но они не слушаются, торчат клочьями. По-детски, до слёз, хочется выглядеть красивой. Но это невозможно.

Эта одежда, это лицо, этот запах — моя новая реальность. И сейчас он, если это он, увидит меня именно такой. Не его жену. Заключённую № 200. От этой мысли ноги становятся ватными. Собираю себя по кусочкам, понимая, что не имею права показывать слабину. Ни перед кем. Тем более — перед ним. Делаю глубокий, дрожащий вдох, выпрямляю спину — насколько это возможно в этом мешке. Руки опускаю по швам, сжимаю кулаки, чтобы не видно было, как они дрожат.

Дверь с лязгом начинает открываться. Я замираю, впиваясь взглядом в появляющуюся полосу света из коридора. Мне кивают, призывая выйти. Действуя на автомате, выученном за эти дни, поворачиваюсь к стене, завожу руки за спину, расставляю ноги. Меня быстро, без лишних прикосновений, проверяют и ведут по коридору. Когда останавливаюсь перед знакомой дверью в комнату свиданий, сглатываю ком в горле.

Меня впускают. Эрен стоит у окна, спиной. Он оборачивается. Несколько секунд — тяжёлых, измеримых ударами сердца — он сканирует меня с ног до головы. Вздыхает, и уголок его рта дёргается в подобие улыбки. Я неуверенно улыбаюсь в ответ, жадно ловя каждую черту его лица. Он похудел. Тени под глазами говорят о бессонных ночах. Либо ищет улики, чтобы оправдать. Либо ищет, чтобы забыть.

— Ты похудела, — констатирует он, и в его голосе нет тепла.

Он подходит к столу, отодвигает стул со скрипом, который заставляет меня вздрогнуть, и садится. Жестом приглашает меня сесть напротив. Не словом. Жестом. Как начальник подчинённого. Я послушно опускаюсь на стул, пряча свои красные, потрескавшиеся от холода и дешёвого мыла руки под стол, на колени.

— Ты тоже выглядишь неважно, — робко замечаю я, уставившись на его галстук. На узел, затянутый слишком туго. Он пропускает мою реплику мимо ушей, как не относящуюся к делу. Складывает руки перед собой. Поза прокурора. Начинается.

— Амина. У меня мало времени. Ответь на три вопроса. Чётко. Без эмоций. — Его голос низкий, ровный, лишённый всяких интонаций. Голос суда. Я киваю, сжимая колени так, что кости болят.

— Первый. Ты уверена, что не видела нож до момента, когда он оказался у тебя в руках? Не на столе, не на полу, не в руках у Кемаля? Пересмотри момент в голове ещё раз.

— Я… не видела. Он просто… был. В моей руке.

— «Был». Неудовлетворительный ответ, — отрезает он. — Второй. Ты видела, куда отошёл от тебя Кемаль, когда дал стакан?

— Он… смешался с толпой. Кажется, пошёл к выходу на террасу. Кто-то его позвал. Но я не знаю кто.

— Запомни, здесь нет «кажется». Есть «да» или «нет». Третий вопрос. — Он наклоняется чуть вперёд, и его глаза, наконец, ловят мои, пригвождая к месту. — Может все-таки это ты его убила?

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Это не вопрос следователя. Это ловушка. Проверка. Он смотрит, кто перед ним: жертва, жаждущая справедливости, или зверь, познавший вкус крови. Он ищет монстра. Во мне.