Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 1

Год урожая 1

Глава 1

Трасса М4 «Дон» — это, если кто не в курсе, такой длинный русский аттракцион на выживание. Четыре полосы асфальта от Москвы до Ростова, по которым одновременно летят дальнобойщики, не спавшие вторые сутки, менеджеры среднего звена на кредитных «Камри», и бабушки на «Нивах», для которых понятие «мёртвая зона» — это что-то из фантастического фильма. В ноябре к этому добавляется гололёд. А к гололёду — темнота. А к темноте — тот особый русский фатализм, который заставляет водителя фуры выходить на обгон в повороте, потому что «ну а чё, проскочу».

Я не проскочил.

Впрочем, я и не обгонял — обгоняли меня. Точнее, не меня, а «Фредлайнер» в правом ряду, и обгоняла его «Газель» — я её даже не видел, только свет фар вдруг оказался не в зеркале, а прямо в лобовом стекле, — а потом «Газель» вильнула, и «Фредлайнер» вильнул тоже, и я вильнул, потому что когда двадцатитонная махина виляет в полуметре от твоего левого крыла, ты тоже виляешь — рефлекс, — и моя «Тойота Камри» (кредитная, пробег сто восемьдесят тысяч, резина — ладно, не сезон ещё, но я собирался поменять на следующей неделе, честное слово) вошла в занос на скорости сто десять километров в час.

Занос — это когда время растягивается. Физики скажут, что нет, время постоянно, а меняется только субъективное восприятие — адреналин, дофамин, вся эта нейрохимия. Но физики не были в заносе на М4 в ноябре. А я — был. И времени хватило на многое.

Хватило, чтобы подумать: «Руль в сторону заноса, не тормозить, газ сбросить плавно» — и сделать ровно наоборот, потому что между знанием и рефлексом — пропасть, а рефлекс говорит «дави тормоз, идиот».

Хватило, чтобы подумать: «Отчёт по логистике — на рабочем столе, не отправил».

Хватило, чтобы подумать: «Маме не позвонил. Третий день».

А потом «Камри» развернуло, и в боковое окно я увидел фару «Фредлайнера» — жёлтую, огромную, как глаз дракона из Мишкиных мультиков, — и подумал: «А Мишки у меня нет. И жены нет. Вернее — была жена, два года как ушла. И детей нет. Есть кредитная „Камри“, незаконченная MBA-программа и мама, которой я не позвонил».

Потом — удар.

Звук был не такой, как в кино. В кино — скрежет металла, звон стекла, всё красиво и кинематографично. В жизни — просто «бам». Один раз. Коротко. Как будто великан хлопнул в ладоши, и между ладонями оказалась моя машина.

Боли не было. Или была, но мозг уже отключил приёмник — спасибо, мозг, хоть тут не подвёл.

Было — странное. Тихо стало. Тикал поворотник — я его, оказывается, включил. Зачем? Куда собирался поворачивать? Тикал, как метроном. Тик. Тик. Тик.

Ещё — пахло бензином. И антифризом. И чем-то горелым — не пожар, просто горячий металл на холодном воздухе. Ноябрьский воздух залетал в кабину через то, что раньше было лобовым стеклом.

Ещё — я лежал. Не сидел — лежал. Кресло сложилось, или я сполз, или машину перевернуло — не понял. Видел небо. Ноябрьское, чёрное, без звёзд — облака. И оранжевые отблески на облаках — аварийка работала. Тоже, значит, включилась. Или я включил.

Ноги я не чувствовал. Руки — чувствовал: правая шевелилась, левая — нет. Шея — болела, но терпимо. Голова — не болела, и это, наверное, было плохим знаком.

Подумал: «Надо позвонить в скорую». Правая рука полезла к карману — телефон. Телефон был. Экран — треснул, но светился. Восемь процентов заряда. Набрал 112 — или попытался, потому что пальцы не слушались, и вместо единиц получались какие-то левые цифры, и экран гас, и я пытался снова.

Кто-то подбежал. Голоса. «Живой! Живой, мужик, держись!» Лицо — бородатое, испуганное, в шапке. Водитель «Фредлайнера»? Или кто-то другой? «Скорую вызвали, держись!»

Я хотел сказать: «Маме позвоните», — но изо рта вышел только хрип. Или даже не хрип — бульканье. Нехорошее бульканье. Такое, от которого лицо в шапке побледнело и отшатнулось.

Потом — перестал видеть. Не темнота — просто картинка выключилась, как монитор в энергосберегающем режиме. Звуки остались: голоса, далёкая сирена (или показалось), тиканье поворотника. Тик. Тик.

Потом — и звуки выключились.

Меня зовут Павел Васильевич Дорохов. Тридцать четыре года. Операционный директор агрокомпании «ЮгАгро» — крепкий середняк, Ростовская область, зерно, подсолнечник, немного рапса. Не «Мираторг», конечно, но и не колхоз — нормальный бизнес, нормальная команда, нормальный рост. Начинал агрономом, вырос до операционного директора за восемь лет. Компетенции — управление процессами, логистика, переговоры с поставщиками и сетями, финансовое планирование, базовая агрономия. Не гений — крепкий профессионал.

Образование — экономический факультет. Потом — MBA-программа, заочно, не доучился — некогда, работа сжирала всё. До «ЮгАгро» — три года стажёром, потом логистом, потом начальником отдела. Операционный директор в тридцать один — звучит солидно. На практике — ты отвечаешь за всё, от ремонта комбайнов до переговоров с банками, и рабочий день у тебя заканчивается тогда, когда заканчивается, а не тогда, когда написано в ТК РФ.

Разведён. Жена ушла два года назад — не выдержала графика «дом — работа — поле — работа». Сказала: «Паша, я замужем за должностной инструкцией, а мне нужен живой человек». Справедливо. Обидно, но справедливо. После неё — несколько попыток, ни одна дольше трёх месяцев. Тиндер, Бамбл, «знакомьтесь — это мой друг Павел, он нормальный, просто много работает». Итог: тридцать четыре года, пустая квартира в Ростове (ипотека, двушка, ремонт из «Леруа»), мама в Липецке (звоню через день, вру, что нормально), кот Маркс (рыжий, наглый, единственный, кто встречает у двери).

В ту ночь я ехал из Ростова в Москву — переговоры с поставщиком комбикормов, мутный тип, но цены хорошие, выбил скидку в двенадцать процентов, директор будет рад. Выехал поздно — пока поужинали, пока «давай ещё по одной, за сотрудничество» (я — чай, мне за руль), пока выбрался из города. На часах — одиннадцать вечера, до Москвы — ночь пути, если без приключений. Поставил подкаст — Арсений Разин, «Агро без бреда», выпуск про цифровизацию зернового трейдинга. Арсений увлечённо рассказывал про блокчейн в логистике, и я думал: «Чушь, конечно, но один дельный тезис на сорок минут болтовни — это неплохой коэффициент».

На часах было без четверти двенадцать, когда всё случилось. Я даже не успел доехать до Ефремова. Тульская область. Триста семьдесят второй километр. Или триста семьдесят пятый — не помню, да и какая разница.

Меня зовут Павел Васильевич Дорохов. Тридцать четыре года. И на трассе М4 «Дон», на триста каком-то километре, моя жизнь закончилась.

А потом — началась другая.

Но об этом — в следующей главе. Потому что, поверьте, то, что случилось дальше, требует отдельного разговора. И желательно — сидя. И желательно — с чем-нибудь крепким. Мне-то нельзя — я теперь, как выяснится, председатель колхоза в 1978 году, а председатели колхозов, которые хотят дожить до перестройки, не пьют. По крайней мере — этот не пьёт.

Но вы — можете. Я не осуждаю.

Глава 2

Первое, что я почувствовал, — запах.

Не больничный. То есть больничный тоже — хлорка, карболка, несвежее бельё, — но поверх него, как обои поверх газеты, лежал другой: густой, плотный, неопознанный. Смесь табака, сырости и чего-то кислого — то ли щей, то ли квашеной капусты. Так в моей жизни не пахло никогда. В ростовской больнице, куда меня однажды привозили с отравлением (корпоратив, салат «Цезарь» из кейтеринга — никогда не ешьте салат «Цезарь» из кейтеринга), пахло иначе. Стерильнее. Синтетичнее. Здесь — пахло как будто из прошлого века.

Что, как выяснится, было чистой правдой.

Глаза я открыл не сразу. Сначала — звуки. Храп. Где-то рядом, через стенку или через тумбочку, храпел мужик — смачно, с переливами, с присвистом, как бензопила «Дружба» на холостых оборотах. Ещё — радио. Не телевизор, не подкаст, не блютус-колонка — радио. Проводное, судя по ровному гулу. Женский голос диктора, торжественный, поставленный, говорил что-то про «шестьдесят первую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции» и «грандиозные успехи советского народа под руководством Коммунистической партии».