Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 104

Это была правда, высказанная с деликатностью хирурга, который перед операцией говорит пациенту: «Небольшой разрез, ничего страшного.» Я по агрохимии действительно «не очень» – в смысле, общую картину держу, но в детали по микроэлементным подкормкам на чернозёмах Курской области лезть не стоит. Там можно увлечься и сесть в лужу на глазах у трёхсот агрономов.

– Договорились, – сказал я. – По агрохимии – ты. По всему остальному – я.

Крюков кивнул и раскрыл тетрадь. Начал что‑то конспектировать – по памяти, явно – наверное, готовился к возможным вопросам. Хороший мужик. За три года из человека, который прятал глаза и говорил «как прикажете», вырос в специалиста, который говорит «я считаю» и не оглядывается – правильно ли считает.

Это, пожалуй, лучший результат из всего, что я сделал в «Рассвете».

Хотя коровник тоже хорош.

Зал совещаний был рассчитан на триста мест, и все триста были заняты.

Я стоял у входа минуты три, просто смотрел – и мысленно оценивал масштаб. Не в сравнении с нашим правлением, где два десятка человек уже считается полным аншлагом. В сравнении с тем, что я видел в прошлой жизни: конференц‑залы московских офисов, совещания с участием всех региональных директоров, стратегические сессии в отеле с белыми скатертями и флипчартом.

Здесь флипчарта не было. Была трибуна с микрофоном, президиум из восьми человек – областное начальство, все в костюмах, все с блокнотами, все с выражением людей, которые провели много совещаний и собираются провести ещё столько же. И зал: ряды, спины, шеи, затылки. Председатели колхозов, директора совхозов, агрономы, зоотехники, районное начальство. Средний возраст – лет пятьдесят. Преобладающий цвет пиджаков – серый, тёмно‑синий, иногда – неожиданный коричневый. Никаких пёстрых галстуков: советский дресс‑код для серьёзных мероприятий – строгий и монохромный.

Я нашёл наш стол. Сухоруков был уже там – приехал раньше, что для него было нетипично. Увидел меня, кивнул. Рядом с ним сидел Зуев – районный агроном, которого я просил приехать для поддержки делегации. Зуев смотрел в программу совещания с видом человека, который читает приговор. Впрочем, он всегда так смотрел на бумаги.

Крюков сел с краю, немедленно раскрыл тетрадь и начал что‑то подчёркивать. Не знаю что – программу совещания ему никто не давал.

– Волнуетесь? – тихо спросил Сухоруков, когда я сел.

– Нет, – сказал я.

Он посмотрел на меня с лёгким скептицизмом.

– Сухоруков Пётр Андреевич, – сказал я, – я три года сижу в правлении, где за окном то снег, то навоз, то районная комиссия. После этого – любой зал просто зал.

Он хмыкнул. Не уверен, что поверил, но принял к сведению.

Совещание открыли ровно в десять, что само по себе было знаком серьёзности. В Рассветово мы тоже начинали вовремя – потому что я настоял и первые два месяца слушал упрёки. Здесь, по всей видимости, тоже кто‑то настоял – и, видимо, это был человек посерьёзнее меня.

Завотделом сельского хозяйства обкома партии Мельниченко Василий Григорьевич встал из президиума, откашлялся в микрофон так, словно прочищал не горло, а воздух в зале – и начал.

Доклад Мельниченко длился сорок минут.

Я слушал внимательно – и параллельно делал то, что делаю на каждом совещании: раскладывал информацию по полочкам. Что нам говорят. Что за этим стоит. Что нам скоро скажут по результатам сказанного – в форме плана, директивы или товарищеского пожелания с прокурорской улыбкой.

Картина складывалась следующая: 1980 год область закрыла неплохо, но «неплохо» – это не «хорошо», и об этом нужно говорить прямо. Зерно – 96 % от плана. Молоко – 89 %. Мясо – 84 %. По картофелю лучше не говорить, и Мельниченко про картофель не говорил – просто обходил аккуратно, как обходят лужу на тротуаре.

В зале слушали по‑разному. Кто‑то писал. Кто‑то кивал – этим было достаточно кивать, содержание их не особо интересовало. Кто‑то смотрел в потолок с видом человека, который знает: всё, что сейчас скажут, он всё равно не выполнит, потому что не в его власти, и это хорошо понимают и он сам, и президиум, и все собравшиеся, но ритуал должен быть соблюдён.

Советская управленческая культура. В «ЮгАгро» такого не было – там хотя бы притворялись, что цифры имеют значение.

Впрочем, здесь тоже притворялись. Просто убедительнее.

После Мельниченко выступил кто‑то из зоотехников – про надои и нормативы кормления. Потом – директор одного из совхозов про восстановление техники. Потом сделали перерыв, во время которого зал разбился на кучки: курили у выхода, негромко переговаривались, пили чай из стаканов с металлическими подстаканниками – советский казённый чай, который одинаково вкусен во всех заведениях СССР, то есть – никак не вкусен, но горячий, и это в феврале важнее вкуса.

Я пил чай и изучал зал.

Три сотни человек. Руководители хозяйств Курской области. Часть из них – хорошие хозяева в плохих условиях. Часть – средние хозяева в тех же условиях. Часть – плохие хозяева в любых условиях, но с правильными связями и умением писать отчёты. Последних, по моим прикидкам, процентов двадцать пять – тридцать. Это оптимистичная оценка.

После перерыва – доклады с мест. Успехи передовых, анализ отстающих, обмен опытом. «Опыт» – это слово на советских совещаниях звучит часто и означает примерно то же, что «кейс» в корпоративной среде, только кейсы обычно описывают то, что реально случилось, а «опыт» нередко описывает то, что хотелось бы, чтобы случилось. Разница – принципиальная.

Моя фамилия стояла в программе четвёртой.

– Слово предоставляется председателю колхоза «Рассвет» Сухоруковского района Дорохову Павлу Васильевичу, – объявил ведущий.

Зал поднял на меня примерно сто пятьдесят пар глаз. Остальные сто пятьдесят пар глаз продолжали смотреть в блокноты, в окно или в пространство – у них были свои дела.

Я встал, застегнул пиджак и пошёл к трибуне.

Трибуна – интересное изобретение. Она чуть приподнята, перед тобой – микрофон и кафедра, на которую удобно положить бумаги. Это создаёт иллюзию, что ты – немного выше всех остальных. С другой стороны, именно на трибуне ты максимально на виду, и если скажешь глупость – её услышат все. Двойственный предмет.

Я положил папку, открыл на нужной странице и секунду помолчал.

В прошлой жизни я делал презентации. Разные – для инвесторов, для совета директоров, для партнёров. Один раз – для федерального министерства, когда «ЮгАгро» заходило в госпрограмму. Главное правило презентации: первые тридцать секунд определяют всё. Либо зал начинает слушать, либо – перестаёт.

Здесь главное правило то же самое. Только вместо слайдов – цифры. Вместо красивых диаграмм – слова. И зал другой – но люди одинаковые. Им нужен повод слушать.

Я дал им повод.

– Товарищи, – сказал я в микрофон, – колхоз «Рассвет» в тысяча девятьсот восьмидесятом году собрал двадцать восемь центнеров с гектара в среднем по хозяйству. По бригаде Кузьмичёва – тридцать центнеров ровно. Это лучший показатель в Сухоруковском районе и, как мне известно, один из лучших в области.

Пауза.

В зале – движение. Не аплодисменты, нет. Просто – поднялись ещё несколько десятков пар глаз. Тридцать центнеров на чернозёме Курской области – не фантастика, но и не рядовое. Это – повод посмотреть, кто говорит.

– Я хочу рассказать, как это получилось, – продолжил я. – Не потому что мы уникальные или особенные. А потому что то, что мы сделали, – можно повторить. Это – главное.

И пошёл по докладу.

Бригадный подряд.

Я рассказывал о нём четыре минуты – ровно столько, сколько нужно, чтобы объяснить суть и не утомить деталями. Суть простая: бригада берёт на себя обязательство по урожайности и получает за результат, а не за вал. Заработок привязан к центнерам, а не к гектарам обработанной земли. Кто больше собрал – тот больше получил. Советская кооперация в лучшем виде: личный интерес работает на коллективный результат.

– В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, – говорил я, – средняя зарплата полевого рабочего в «Рассвете» составляла девяносто два рубля в месяц. В восьмидесятом – сто сорок шесть. Без увеличения фонда заработной платы колхоза. За счёт того, что деньги идут результату, а не процессу.