Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 136

Я сидел и думал: она знает. Не что – но знает, что я знаю. Не спрашивает – потому что не хочет ответа. Ответ – опасен: для неё, для меня, для всех. Пока результат – есть, пока документы – в порядке, пока «Рассвет» – передовик, – Нина будет молчать. Наблюдать, записывать, думать – но молчать.

«Лишь бы работало.»

Кузьмичёвская формула. Которая, очевидно, стала – общей.

Март. Снег тает. До посевной – месяц. До Продовольственной программы – два.

Я стоял у окна правления и смотрел на деревню. Другая деревня – не та, что четыре года назад. Газовые трубы – жёлтые, тонкие, вдоль стен домов. Из труб – ни дыма, ни копоти. Новые крыши – кое‑где: подсобные деньги пошли на ремонт, люди вкладывали. Белый коровник – на краю деревни, с дымком из вентиляции (молочный цех работает). Школа – окна целые, из трубы – не чёрный дым, а лёгкий газовый пар.

Живая деревня. Не умирающая, не стагнирующая – живая.

Через два месяца Брежнев встанет на пленуме ЦК и скажет: «Продовольственная программа – важнейшая задача партии и народа.» И начнётся: совещания, директивы, планы, проверки, «образцовые хозяйства», «передовой опыт». Москва начнёт искать – кого показать. Область начнёт искать – кого предъявить. Район начнёт искать – кем отчитаться.

И все – найдут «Рассвет».

Потому что «Рассвет» – готов. Документы – оформлены в терминологии программы. Цифры – лучшие в области. Переработка – работает. Газ – подключён. Подсобные – шестьдесят дворов. Подряд – три бригады, четвёртый год. Всё – на месте. Всё – как нужно.

Не потому что я – гений. Потому что я – знаю расписание. И стою на перроне, когда поезд приходит.

Три месяца. Три месяца – и «Рассвет» из районной истории станет областной. Из областной – московской. Корытин – ждёт. Мельниченко – ждёт. Программа – придёт.

Мы – готовы.

Глава 14

Двадцать четвёртого мая тысяча девятьсот восемьдесят второго года Леонид Ильич Брежнев встал на трибуну Пленума ЦК КПСС и начал читать.

Читал – с трудом. Это было видно даже по телевизору: губы двигались медленно, слова – растягивались, буквы проглатывались, паузы – длинные, нетвёрдые. Семьдесят пять лет, и каждый из них – на лице, в голосе, в тяжёлых руках, которые лежали на трибуне, как на костылях. Брежнев читал по бумажке – и бумажка была единственным, что держало его речь вместе.

Я смотрел – в правлении, с Ниной, Крюковым и Люсей. Телевизор – «Рекорд‑312», чёрно‑белый, с полосой помех внизу экрана, который Мишка починил в прошлом году и который с тех пор работал стабильнее, чем большинство советских телевизоров. Антенна – на крыше, Мишкина же, самодельная, из алюминиевых трубок и медной проволоки. Принимала два канала: Первую программу и Вторую. Пленум шёл по Первой.

«Товарищи! Центральный Комитет КПСС и Советское правительство вносят на рассмотрение Пленума Продовольственную программу СССР на период до 1990 года…»

Продовольственная программа. Три слова, которые я ждал три года. Три слова, которые знал – заранее, из будущего, из учебников истории, из тех самых справочников, которые когда‑то листал в офисе «ЮгАгро», готовя аналитическую записку по «перспективам агропромышленного комплекса в историческом контексте». Тогда – это была строчка в справочнике. Теперь – реальность, которую Брежнев произносил с трибуны, глотая буквы.

Деревня – смотрела. Кто по телевизору – кто нет. Программу не все понимали: «Ну, ещё одна программа. Что нам от неё?» Деревня привыкла к программам: пятилетки, планы, «решения съезда» – слова, которые звучали по радио и с трибун и мало что меняли в жизни конкретного тракториста или доярки. Программы – приходили и уходили. Трактор – оставался тот же, дорога – тоже, зарплата – та же.

Но эта программа – другая. Не потому что лучше – потому что касалась именно того, чем мы занимались: продовольствие. Производство, переработка, хранение, сбыт. Всё – про нас. Всё – то, что «Рассвет» делал последние три года.

– Нина Степановна, – сказал я, не отрывая глаз от экрана, – вы слышите формулировки?

Нина слушала. Внимательно – с блокнотом, который лежал на колене. Записывала. Не стенограмму – ключевые слова. Я видел – краем глаза – что она записывала.

– «Развитие подсобных промыслов», – тихо произнесла она. – «Переработка на месте производства». «Комплексный подход к продовольственному обеспечению».

Те самые формулировки. Те самые слова, которые я – два месяца назад – вписал в документацию «Рассвета». Слова, которые Нина тогда заметила и спросила: «Вы как будто знаете, что будет.»

Теперь – Брежнев произносил эти слова с трибуны Пленума. И Нина – слышала. И – смотрела на меня. Коротко, одним взглядом – и отвернулась. Но – я заметил.

Крюков – смотрел на экран с профессиональным интересом: ловил цифры, нормативы, показатели. Люся – смотрела с тем выражением, с которым деревенские женщины смотрят на Брежнева: с почтительным непониманием и лёгким сочувствием к старому больному человеку, который зачем‑то стоит на трибуне вместо того, чтобы лежать на даче.

Брежнев закончил. Зал – аплодировал. Телевизор – захрипел помехами.

Я выключил.

– Ну вот, – сказал я. – Продовольственная программа.

– И что нам – делать? – спросила Люся.

– Нам, Люся, – ничего нового. Мы – уже делаем.

Мельниченко позвонил через два дня.

Утром. Восемь часов – его время. Голос – не деловой, как обычно, а – приподнятый. Мельниченко на подъёме – редкое зрелище. Значит – дело серьёзное.

– Дорохов, – сказал он. – Поздравляю.

– С чем, Василий Григорьевич?

– С тем, что вы – образец.

Пауза. Я ждал – подробности.

– Пленум вчера закончился, – продолжил Мельниченко. – Продовольственная программа – принята. Область получила директиву: определить передовые хозяйства, которые уже реализуют принципы программы. Для отчётности, для делегаций, для пропаганды. Список – составляем сейчас. Угадайте, кто – первый.

– «Рассвет», – сказал я.

– «Рассвет», – подтвердил Мельниченко. – Бригадный подряд – есть. Переработка – есть. Подсобные хозяйства – шестьдесят дворов. Газификация – есть. Урожайность – лучшая в области. Документация – оформлена… – пауза, – … в формулировках программы. До программы. Дорохов, я не спрашиваю, как вы это сделали. Я – констатирую: вы – готовы. Вы были готовы – до того, как программу объявили.

– Мы старались, Василий Григорьевич.

– Старались, – повторил он. Не иронично – задумчиво. – Ладно. Вот что будет: вас – будут показывать. Делегации – увеличатся. Журналисты – приедут. Не районные – областные. Может – союзные. «Сельская жизнь» – запросила материал по Курской области. Я дал – ваши цифры.

«Сельская жизнь». Союзная газета. Тираж – шесть миллионов. Не «Курская правда» с тиражом в пятьдесят тысяч, не районная «Заря» с тремя тысячами – шесть миллионов. Это – другая лига. Это – страна.

– Фотограф от них приедет, – продолжил Мельниченко. – Подготовьтесь. Коровник – чтобы блестел. Поля – чтобы зеленели. Кузьмичёв – чтобы стоял, как памятник. Понятно?

– Понятно, Василий Григорьевич.

– И ещё. Корытин – звонил мне вчера. Из Москвы. Просил передать: «Дорохов – на совещание в Минсельхоз. Сентябрь. Доклад об опыте.»

Минсельхоз. Москва. Доклад. Не на областном совещании в Курске, где триста человек и чай в подстаканниках, – а в Минсельхозе РСФСР, где – замминистры, начальники управлений, люди, которые определяют политику сельского хозяйства страны.

– Принял, – сказал я.

– Дорохов, – голос Мельниченко стал тише, серьёзнее, – вы понимаете, что происходит?

– Понимаю.

– Вы – витрина. Не районная, не областная – витрина Продовольственной программы. Это – слава. Это – ресурсы. Это – защита. Но – это и мишень. Каждый, кому ваш успех – как кость в горле, – теперь будет искать, к чему прицепиться. Потому что витрину – всегда проверяют.

– Нина Степановна – гарантирует, – сказал я. – Документы – безупречны.