Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 143

– Тридцать пять и две десятых, – подтвердил я. – По полю четырнадцать. В среднем по бригаде Кузьмичёва – тридцать три. По хозяйству – двадцать восемь и шесть.

– Тридцать пять – на одном поле, – повторил Мельниченко. – Рекорд области. Не «один из лучших» – рекорд. Курская область – четыреста хозяйств. Ни одно – никогда – не давало тридцать пять. Ваш Кузьмичёв – первый.

Кузьмичёв – первый. Иван Михайлович Кузьмичёв, пятьдесят четыре года, бригадир колхоза «Рассвет», дед давал десять, отец – пятнадцать, он – тридцать пять. Первый в области. Первый – за всю историю Курского чернозёма, если считать с послевоенных лет (до войны – другие методы, другие цифры, другой мир).

– Дорохов, – продолжил Мельниченко, – две новости. Первая: «Рассвет» – лучший в области, четвёртый год подряд. Переходящее Красное Знамя – четвёртое.

– Спасибо.

– Вторая. – Пауза. Мельниченковская пауза – значит, важное. – Вас представляют к ордену.

Орден.

– Какому? – спросил я.

– Трудового Красного Знамени. Представление – через обком, визирую я. Указ – к концу года, может – к началу следующего.

Орден Трудового Красного Знамени. Государственная награда. Не Знамя на стену – орден на грудь. Один из старейших орденов СССР, учреждённый ещё в двадцать восьмом году. Для председателя колхоза – вершина. Для человека из двадцать первого века – кусок металла с эмалью. Для системы – знак: «Этот – свой. Этого – не трогать.»

Для Кузьмича – если узнает… нет, когда узнает – ещё одна причина сказать: «Земля – ответила.»

– Спасибо, Василий Григорьевич, – сказал я.

– Не за что. Заслужили. – Пауза. – И, Дорохов – Корытин в курсе. Он – поддержал представление. Из Москвы.

Корытин. Инвестор. Поддержал – потому что орден для «его» хозяйства – это орден для его портфолио. Всё – логично. Всё – работает.

– Принял, – сказал я.

– Дорохов, – голос Мельниченко стал тише, – вы понимаете, что четвёртое Знамя плюс орден – это… много. Для одного хозяйства. Для одного человека. Зависть – штука сильная.

– Понимаю.

– Документы?

– В порядке.

– Хорошо.

Повесил трубку. Я сидел за столом и думал: орден. Государственная награда. Признание. Символ. Защита.

И – через два месяца – Брежнев умрёт. И всё – пересмотрят. Или – не пересмотрят. Зависит – от документов, от связей, от того, насколько «Рассвет» – нужен новой власти.

Орден – красиво. Орден – правильно. Орден – заслуженно (четыре года работы, тридцать пять центнеров, газификация, переработка, сеть).

Но – через два месяца – Брежнев.

И всё – может измениться.

Или – не измениться.

Зависит – от нас.

Вечером – на крыльце правления.

Сентябрь. Закат – длинный, оранжевый, осенний. Поля – убраны: стерня, солома, чёрные полосы пахоты (Крюков уже начал зяблевую – готовил землю к следующему году, как готовился всегда: на год вперёд, на два, на три).

Четыре года.

Четыре уборки. Четыре посевных. Четыре – всего: зим, вёсен, лет, осеней. Четыре года в теле, которое стало моим. В деревне, которая стала моей. Среди людей, которые стали – моими.

С пятнадцати центнеров – до тридцати пяти. С развалившегося хозяйства – до лучшего в области. С «кто такой Дорохов?» – до ордена Трудового Красного Знамени. С нуля – до системы, которая работает.

Кузьмич – тридцать пять. Степаныч – двадцать восемь. Митрич – двадцать пять. Крюков – статья в «Земледелии» (вышла в августе – три страницы, с графиками, с данными; Крюков носил оттиск в нагрудном кармане, как носят фотографию ребёнка). Антонина – пять наименований на прилавке. Андрей – работает, улыбается, живёт. Мишка – готовится к поступлению. Катя – пишет стихи о Серёже Попове. Тополев – двадцать два. Медведев – начал. Газ – горит. Масло – продаётся. Деревня – живая.

Пик – достигнут? Может быть. Может – нет. Может – пик ещё впереди: Продовольственная программа, Андропов, новые правила, новые возможности. Или – пик позади, и дальше – вниз: проверки, ревизии, «а кто разрешил?», «а почему так много?».

Не знаю.

Знаю одно: что бы ни случилось – фундамент крепкий. Люди – на местах. Документы – безупречны. Земля – не обманула.

Земля – никогда не обманывает. Что посеял – то и вырастет. Кузьмич так говорит. И – за четыре года – ни разу не ошибся.

Тридцать пять.

Три поколения.

Земля – ответила.

Глава 18

Повестка пришла в понедельник.

Белый конверт, казённый, с обратным адресом «Сухоруковский объединённый военный комиссариат». Почтальонша Зина Ивановна – та самая, через которую год назад хрящёвская жалоба в ЦК стала достоянием района, – принесла и отдала. Не Кольке – матери. Зоя Маркова стояла у калитки, взяла конверт, прочитала адрес. И – всё поняла.

Колька Марков. Восемнадцать лет. Осенний призыв.

Я узнал – через час. Не от Зины Ивановны (на этот раз она молчала – повестки в армию почтальоны доставляли тихо, без комментариев, потому что повестка – не жалоба, повестка – государственное дело). Узнал – от Зои. Которая пришла в правление, села на стул у Люсиного стола, и – заплакала.

Люся принесла чай. С тремя ложками сахара – Люсина доза, антистрессовая, проверенная на себе и на всех посетителях правления, которые приходили в слезах. Зоя чай не пила. Плакала – тихо, мелко, как плачут женщины, которые давно боялись и наконец – дождались.

– Палваслич, – сказала она, когда я вышел из кабинета, – Колька. Повестка. Армия.

– Знаю, Зоя, – сказал я. – Зайди.

Зоя Маркова – сорок три года, вдова (муж погиб на стройке в семьдесят четвёртом – упал с лесов, нелепая, бессмысленная смерть). Одна – с Колькой и младшей, Светкой, которой четырнадцать. Работает на ферме – доярка, в смене Антонины. Тихая, незаметная, из тех женщин, про которых говорят «тянет» – тянет семью, тянет хозяйство, тянет жизнь, которая не собиралась быть лёгкой и не стала.

Колька – единственный сын. Восемнадцать. Высокий, крепкий, в мать – упрямый, в отца – рукастый. Работал в бригаде Степаныча – второй год, после школы, не поступил (не захотел – «бать, я работать буду, не учиться»; «бать» – привычка деревенских, все мужчины старше двадцати – «бать», даже если не отец). Хороший парень. Тихий. Надёжный. Из тех, кого не замечаешь – пока не уйдёт.

Теперь – уйдёт.

– Палваслич, – говорила Зоя в моём кабинете, сжимая чашку с чаем, который уже остыл, – Афганистан. Я знаю. Все знают. Мальчишки уходят – а потом… потом – цинковые. Мне – Настя Кравцова рассказывала, из Горшеченского: у соседки – сын – пришёл – в цинке. Двадцать лет. Двадцать! – Голос – сорвался. – Палваслич, нельзя – чтобы Кольку – туда?

Нельзя. Нельзя – чтобы туда. Нельзя – чтобы в Афганистан. Нельзя – чтобы ещё один деревенский парень, восемнадцать лет, рукастый, надёжный, тихий, – попал в мясорубку, которая перемалывает таких, как он, – пачками.

Я знал: Афганистан продолжался. Четвёртый год. С декабря семьдесят девятого – «ограниченный контингент», «интернациональный долг», «помощь братскому афганскому народу». Слова – красивые. Реальность – цинковые гробы, которые приходили в деревни и города по всему Союзу, тихо, без газет, без телевизора, без объявлений. Официально – «нет войны». Неофициально – все знали.

Я знал – больше, чем все. Знал из будущего: пятнадцать тысяч погибших. Пятнадцать тысяч. За десять лет. Цифра, которую в восемьдесят втором году не произносили вслух – потому что цифры были засекречены. Но – каждая деревня, каждый город, каждый район – знал свою часть этой цифры. По именам. По цинковым гробам. По матерям, которые не снимали чёрные платки.

Колька Марков мог стать частью этой цифры. Мог – потому что осенний призыв восемьдесят второго года комплектовал части, которые шли в Афганистан. Не все – но многие. Рулетка. Кому повезёт – тот в учебку в Тамбове. Кому не повезёт – тот в Кабул.

– Зоя, – сказал я, – я попробую.