Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 148

– Кому?

– Первому секретарю обкома. Не Фетисову – первому. Скажу: «Дорохов – передовое хозяйство, витрина Продовольственной программы. Любая проверка, которая создаёт проблемы передовикам, – саботаж программы. Саботаж программы – это вопрос к инициатору проверки, а не к проверяемому.» Формулировка – моя. Действие – первого секретаря.

– Это сработает?

– Дорохов, – в голосе Корытина появилась нотка, которую я слышал впервые: лёгкое снисхождение, – звонок замминистра первому секретарю обкома – это не просьба. Это – указание. В вежливой форме. Первый секретарь – поймёт. Фетисов – получит рекомендацию: не трогать передовые хозяйства в период Продовольственной программы. Рекомендацию – из Москвы. Это – стена, которую Фетисов не пробьёт.

– Спасибо, Алексей Павлович.

– Не стоит. – Пауза. – Масло привезите. Три килограмма. Жена – в восторге. Тёща – тоже. Теперь – тёща.

Три килограмма. Было два – стало три. Инфляция бартера. Впрочем – за звонок замминистра первому секретарю обкома – три килограмма масла – дёшево.

Я повесил трубку и подумал: Корытин – сработал. Как механизм – точно, быстро, без лишних деталей. Нажал кнопку – и Фетисов получит «рекомендацию», после которой его программа «контроля качества» тихо ляжет в ящик и никогда оттуда не выйдет.

Но – Корытин не делает это бесплатно. Каждый звонок – инвестиция. Каждая защита – долг. Корытин копит – не масло (масло – мелочь, формальность, знак уважения). Корытин копит – влияние. Право – в нужный момент – сказать: «Дорохов, мне нужно.» И – я буду должен.

Артур прав: «Никто – не бесплатный.»

Но – сейчас – это работает. Фетисов – отступит. Документы – чисты. Проверка – не состоится.

А козырь – дача, «Волга», «подарки» – по‑прежнему не использован. Лежит. Ждёт. На чёрный день.

Чёрный день – может наступить. Через месяц Брежнев умрёт. Андропов – придёт. И Андропов – будет чистить. Не Фетисов – Андропов. Другой масштаб. Другая сила.

Но – козырь на Фетисова при Андропове может и не понадобиться. Потому что Андропов – чистит сам. Без подсказок. Фетисов – с его дачей и «Волгой» – идеальная мишень для андроповской чистки. Кто‑нибудь – «просигналит». Не я – кто‑нибудь. Рогов, может быть (Рогов – нервничает, «времена не те»; Рогов может сдать Фетисова, чтобы спасти себя). Или – кто‑то другой. Неважно. Важно – что козырь останется при мне. Неиспользованный. Чистый.

На совсем чёрный день. Который, надеюсь, не наступит.

В понедельник – Сухоруков позвонил.

Голос – осторожный. Сухоруковский: «аккуратнее», «не высовывайся», «я тебя прикрою, но ты – не подставляйся».

– Дорохов. Проверка по программе «контроля качества» – отменена. Для «Рассвета». По рекомендации… – он замялся, – … по рекомендации сверху.

– Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.

– Дорохов, – голос тише, – ты – с кем‑то серьёзным дружишь. Если Москва звонит первому секретарю обкома и просит не трогать твой колхоз – это… серьёзно.

– Мы – передовое хозяйство, Пётр Андреевич. Продовольственная программа. «Сельская жизнь». Орден – на подходе. Трогать – нецелесообразно.

– Нецелесообразно, – повторил Сухоруков. Слово ему понравилось – я слышал по интонации. «Нецелесообразно» – это не «нельзя» и не «запрещено», это – бюрократический щит: кто тронет то, что «нецелесообразно» трогать?

– Аккуратнее, Дорохов, – сказал он. Привычная кода. – Аккуратнее – с Москвой. Москва – помогает. Но – Москва и спрашивает. Потом. Всегда – потом.

Повесил трубку. Сухоруков – мудрый мужик. «Москва спрашивает потом» – формула, которую стоило записать в блокнот. Корытин – помог. Корытин – спросит. Потом. Когда – не знаю. Что – не знаю. Но – спросит.

Ладно. «Потом» – потом.

Сейчас – Фетисов отступил. Программа «контроля качества» – заморожена (для нас; для остальных двадцати двух хозяйств – тоже, потому что без «Рассвета» программа теряла смысл, и все это понимали, включая Фетисова). Документы – безупречны (шесть раз пересчитаны, зинаидофёдоровнинская гарантия). Козырь – цел.

Фетисов – отступил. Снова. Второй раз за два года. Первый – после жалобы Хрящева. Второй – после «контроля качества». Каждый раз – его инициатива разбивалась о стену: документы, связи, защита сверху. Каждый раз – он отходил, перегруппировывался, планировал следующий ход.

Но – следующего хода не будет.

Через месяц – Брежнев. После Брежнева – Андропов. После Андропова – чистка. Фетисов – в списке: дача, «Волга», «подарки». Кто‑нибудь – сигнализирует. Андроповские люди – проверят. И – Фетисов уйдёт. «По состоянию здоровья» – стандартная формулировка для тех, кого убирают без скандала. Тихо, аккуратно, бюрократически.

Я этого не сделаю. Козырь – не использую. Пусть – система. Система, которую Фетисов обслуживал тридцать лет, – сама его уберёт. Без меня.

Это – не милосердие. Это – расчёт. Потому что козырь, использованный сейчас, – козырь потраченный. А козырь, сохранённый на будущее, – козырь, который может спасти. Не от Фетисова – от чего‑нибудь другого. Чего я пока не знаю. Чего – может быть – и не будет.

Но – на всякий случай.

На совсем чёрный день.

Который, надеюсь, не наступит.

Вечером – дома. Валентина – тетради (традиция). Мишка – задачник по физике (подготовка). Катя – спит (двенадцать лет, десять вечера – спит; заяц – на подушке, тетрадка – под подушкой).

– Паш, – сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, – Фетисов?

– Откуда знаешь?

– Люся – Тамаре – мне. Три звена.

Деревня.

– Фетисов – отступил, – сказал я.

– Надолго?

– Насовсем. На этот раз – насовсем.

Она подняла голову. Посмотрела на меня – внимательно, как смотрела, когда решала: верить или уточнять.

– Насовсем? – переспросила она.

– Через месяц – карты перетасуются, Валь. И Фетисов – выпадет из колоды.

Она не спросила – «почему через месяц» и «откуда знаешь». Четыре года – и Валентина научилась не спрашивать. Не потому что не хотела знать – потому что доверяла. Доверие – не слепое, а – выстроенное. За четыре года «чувствую – перемены будут» ни разу не обмануло. Продовольственная программа – пришла, когда я сказал. Газификация – состоялась, когда я сказал. Хрящев – сломался, когда я сказал. Валентина – считала. Не в блокноте, как Нина, – в голове. И – доверяла.

– Ладно, – сказала она. – Ладно, Паш.

И вернулась к тетрадям.

А за окном – октябрь. Тёмный, холодный, с первым снегом, который ещё не лёг, но – готовился. Через месяц – ноябрь. Десятое число. Утро. Заречье.

И – всё изменится.

Глава 20

Седьмое ноября. Праздник. Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.

По телевизору транслировали парад на Красной площади: танки, ракеты, марширующие колонны. Потом, как всегда, руководство страны на трибуне Мавзолея. Брежнев стоял в центре, в тёмном пальто и каракулевой шапке. Вокруг него, полукругом, члены Политбюро: серые пальто, серые лица, серьёзные выражения. Ветер трепал красные полотнища. Внизу, по брусчатке, шла техника.

Я смотрел в правлении. Один. Попросил Люсю включить телевизор и выйти. Люся посмотрела на меня с недоумением (председатель смотрит парад в одиночестве?), но вышла. Люся за четыре года научилась не задавать вопросов, когда я просил остаться один. Не понимала зачем, но уважала.

Брежнев на экране. Крупный план. Лицо серое, одутловатое, неподвижное. Глаза полуприкрыты. Челюсть не двигается. Он стоял, потому что стоял; держался, потому что держался; присутствовал, потому что полагалось присутствовать. Семьдесят пять лет и восемнадцать из них на вершине власти. Человек, который когда‑то был энергичным, жёстким, хитрым политиком, теперь держался на трибуне усилием воли, которой почти не осталось.

Последний раз.

Я знал. Знал с точностью до дня: через три дня, десятого ноября, утром, на даче в Заречье, сердце остановится. Леонид Ильич Брежнев умрёт во сне. Тихо. Без драмы.