Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 155

Мельниченко сообщил мне об этом коротко, по телефону, утром второго декабря. Мельниченко пережил смену. Андропов его не тронул: технократ, хозяйственник, результат на столе, руки чистые. Из тех людей, которые нужны любой власти, потому что умеют работать, а не интриговать. Фетисов интриговал. Мельниченко работал. Разница оказалась фатальной.

– Дорохов. Фетисов ушёл.

– Знаю, – сказал я. (Артур позвонил вчера вечером. Как всегда, раньше всех.)

– Знаете, – повторил Мельниченко. Без удивления: он привык, что я знал вещи раньше, чем они происходили. – Хорошо. Значит, знаете и то, что его место пока вакантно.

– Пока?

– Пока. Назначат кого‑нибудь. Может, из наших, может, из Москвы пришлют. При Андропове кадровые решения принимаются быстро. Неделя, может две.

– Кто бы ни пришёл, – сказал я, – у нас документы в порядке.

– У вас документы в порядке, – согласился Мельниченко. – Но – не расслабляйтесь. Новый человек на месте Фетисова захочет показать рвение. Новички всегда хотят показать рвение. И первое, что они делают, это проверяют тех, кого проверял предшественник. Чтобы убедиться, что предшественник проверял правильно. Или неправильно. В обоих случаях для нового человека это плюс: либо «я подтвердил», либо «я нашёл то, что мой предшественник не нашёл».

Логика безупречная. Бюрократическая, циничная, но безупречная. Новый замзав первым делом полезет в фетисовские дела, а фетисовские дела наполовину состояли из папок на «Рассвет». Значит, новый замзав увидит: «Рассвет» проверяли. Много. И ничего не нашли. Это могло означать две вещи: либо нечего было находить (правда), либо Фетисов прикрывал (неправда, но новый человек этого не знает).

– Понял, – сказал я. – Документы в порядке. Зинаида Фёдоровна не подведёт.

– Зинаида Фёдоровна, – повторил Мельниченко, и в голосе появилась нотка, которую я классифицировал как уважение. Мельниченко уважал людей, которые умели считать. – Она у вас в бухгалтерии столько лет?

– С основания.

– Хороший кадр. Берегите.

– Берегу.

– И вот ещё что, Дорохов. – Голос стал серьёзнее, весомее. – При Андропове ваш шанс. Я серьёзно. Порядок, дисциплина, результат. Это то, что Андропов хочет видеть. Вы это всё имеете. Бригадный подряд, переработка, газификация, лучший результат в области четыре года подряд. Вы идеально вписываетесь в андроповскую повестку.

– Использовать?

– Использовать. Но аккуратно. Не лезть вперёд, не кричать «смотрите на меня». Просто работать. Результат говорит сам за себя. А при Андропове результат ценится выше лозунгов.

– Василий Григорьевич, – сказал я, – мы четыре года только это и делали. Работали.

– Знаю, – сказал Мельниченко. – Поэтому и говорю: ваш шанс. Не упустите.

Повесил трубку.

Шанс. Мельниченко говорил о шансе. Пятнадцать месяцев андроповского правления, пятнадцать месяцев жёсткой власти, пятнадцать месяцев, в течение которых можно укрепить всё, что построено, и заложить основу для следующего этапа. Потому что после Андропова будет Черненко (тринадцать месяцев, ничего не изменит), а после Черненко, Горбачёв. И Горбачёв изменит всё.

Но до Горбачёва, три года. Три года, которые нужно прожить правильно: укрепить сеть (Тополев, Медведев, четвёртый узел), расширить переработку (антонинский магазин, может быть, к восемьдесят пятому), подготовить Мишку (политехнический), дать Андрею вырасти, удержать Кузьмича на тридцати пяти.

Три года. Потом – кооперативы. Потом – свобода торговли. Потом – всё то, о чём Антонина мечтала с тетрадкой в клеточку, и о чём я знал из будущего.

Но это – потом. Сейчас – декабрь восемьдесят второго. Андропов. Порядок. Дисциплина. Результат.

У нас всё это есть.

Фетисов ушёл тихо. Без прощального обхода кабинетов, без рукопожатий, без «спасибо за совместную работу». Просто однажды его кабинет в обкоме оказался пустым: стол чистый, стул задвинут, портрет Брежнева на стене (ещё не заменили на Андропова; в обкоме портреты менялись медленнее, чем в колхозах, потому что в обкоме портреты были большие, маслом, в рамах, и замена требовала решения хозяйственного управления).

Я думал о Фетисове в тот вечер, сидя в правлении. Не со злорадством. Злорадство было бы уместно, если бы Фетисов был злодеем из кинофильма, а я героем, который его победил. Но Фетисов не был злодеем. Фетисов был чиновником. Человеком, который тридцать лет жил по правилам системы, и система его кормила: дачей, «Волгой», «подарками». Система позволяла, система поощряла, система закрывала глаза. А потом система сменила оператора, и новый оператор решил, что глаза нужно открыть. И Фетисов оказался тем, на кого эти глаза посмотрели.

Виноват ли он? Да. Брал, прикрывал, интриговал. Пытался уничтожить «Рассвет» не потому, что мы плохо работали, а потому, что мы работали слишком хорошо, и это подрывало его бизнес‑модель. Виноват, безусловно.

Заслуживал ли он жалости? Нет. Не потому что жалость не полагается виноватым (полагается; виноватые часто заслуживают жалости больше, чем правые). А потому что Фетисов, даже падая, оставался тем, кем был: расчётливым, холодным, без раскаяния. Он не жалел о том, что делал. Он жалел, что попался.

Я не использовал козырь. Папка с информацией о даче и «Волге» лежала там, где лежала. Нетронутая. Рогов сделал то, что я мог сделать, но не стал. Почему не стал? Не из милосердия. Из расчёта: козырь, сохранённый на будущее, стоит больше, чем козырь, потраченный на настоящее. Фетисов ушёл бы и без моей помощи. Андропов позаботился.

Козырь остался. На совсем чёрный день. Который, может быть, никогда не наступит. А может быть, наступит через год, через два, через пять. Мир непредсказуем даже для человека, который знает расписание. Расписание говорит, когда поезд придёт. Не говорит, кто в нём приедет.

В конце декабря Артур позвонил ещё раз. С новостями, но другого рода.

– Дорохов, – сказал он, и голос был тёплый, с акцентом (значит, в настроении). – Я еду.

– Куда?

– К тебе. В Рассветово. На Новый год. Ты приглашал, помнишь? В августе, в «Арагви». Я сказал «подумаю».

– Помню. «Подумаю» означало «да».

– Означало «да». Я еду. Двадцать девятого, поездом до Курска, оттуда, если кто‑нибудь встретит…

– Встретим. УАЗик. Василий Степанович.

– УАЗик, – повторил Артур. Голос стал тише, задумчивее. – Дорохов, я тебе скажу одну вещь. Я двадцать лет в Москве. Двадцать лет в ресторанах, в кабинетах, в «Арагви», в «Праге», в «Метрополе». Двадцать лет среди людей, которые знают все и которых знают все. И за двадцать лет ни один из этих людей не пригласил меня к себе домой. На Новый год. С пирогами и самогоном.

– Артур…

– Дай договорю. Ты пригласил. Не потому что тебе что‑то от меня нужно (тебе всегда что‑то нужно, но это другое). Потому что – так. Просто. По‑человечески. Пироги и самогон. В деревне. Я еду.

– Ждём, Артур.

– Коньяк везу. Армянский, пять звёзд. И конфеты. Московские. Для Кати.

– Катя будет счастлива.

– И я, – сказал Артур. Тихо. Без шуток. – И я, Дорохов. И я.

Повесил трубку.

Я сидел в правлении. Декабрь. За окном снег, настоящий, зимний, глубокий. Деревня белая, тихая, с жёлтыми огнями газовых фонарей. Дымок из нескольких труб (привычка). Из остальных, ничего: газ работал, печи простаивали.

Фетисов ушёл. Хрящев молчал (пил; деградировал; «Заря коммунизма» в этом году не выполнила план на шестьдесят три процента, и это был приговор, который не нуждался в Андропове). Мельниченко остался, Корытин в Москве, Сухоруков выживал, как выживал всегда.

Андропов пришёл. Новые правила. Новое время. Жёстче, быстрее, требовательнее. Но для «Рассвета» это означало не угрозу, а возможность. Потому что мы четыре года делали то, что Андропов теперь требовал от всех: порядок, дисциплина, результат.

Мы были готовы к Андропову задолго до того, как Андропов пришёл. Потому что я знал, что он придёт. И готовил «Рассвет» не к Брежневу и не к Андропову, а к любому. К любому руководителю, который ценит результат. Потому что результат ценят все. При любой власти. В любое время.