Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 161

Глава 25

Артур приехал двадцать девятого.

Поезд Москва – Курск, плацкарт (Артур мог бы взять купе, но сказал: «Дорохов, я двадцать лет езжу в купе. Хочу попробовать, как нормальные люди»; после двенадцати часов в плацкарте, с храпящим соседом и чаем в подстаканниках, Артур сказал: «Нормальные люди, оказывается, терпеливее, чем я думал»).

Василий Степанович встретил его на Курском вокзале. УАЗик, сто километров просёлка, два часа тряски. Артур вышел из машины у правления в три часа дня, в дублёнке, с портфелем, с двумя сумками, и оглядел деревню тем взглядом, каким оглядывают незнакомый город: с любопытством, с осторожностью, с лёгким удивлением.

Рассветово в декабре выглядело так: белое, тихое, с жёлтыми газовыми фонарями вдоль улицы, с дымком из нескольких труб (привычка стариков), с белым коровником на краю, с мишкиной антенной на крыше клуба. Маленькая деревня в Курской области. Не Москва. Совсем не Москва.

Артур стоял и смотрел. Долго. Молча. Потом повернулся ко мне (я вышел на крыльцо встречать) и сказал:

– Дорохов. Красиво.

– Красиво? – переспросил я. Рассветово называли разными словами: «маленькое», «тихое», «передовое», «образцовое». «Красивым» не называл никто.

– Красиво, – повторил Артур. – Тихо, чисто, снег. Фонари. Люди. Дым из труб. Красиво.

Артур Гургенович Мкртчян. Сорок четыре года. Двадцать лет в Москве. Рестораны, кабинеты, аэропорты, «Арагви», «Прага», «Метрополь». Человек, который знал всех и которого знали все. Человек, который за двадцать лет ни разу не был приглашён домой. И вот он стоял у крыльца сельского правления, в дублёнке, с портфелем, и говорил «красиво» про деревню, в которой семьдесят пять дворов и один магазин.

– Пойдём, – сказал я. – Познакомлю.

– С кем?

– Со всеми.

Артур стал «своим» за три часа. Рекорд, который в Рассветово не побил никто: обычно для этого требовалось минимум полгода, а чаще год. Артуру хватило трёх часов, потому что Артур обладал качеством, которое невозможно подделать и невозможно не заметить: он был настоящим.

Не в смысле «не врал» (врал, и ещё как: двадцать лет в советском снабжении приучают к определённой гибкости истины). В смысле «был собой». Не подстраивался, не менял тон, не переключался между «московским» и «деревенским» режимами. Говорил так, как говорил всегда: с лёгким акцентом, с грустными глазами, с золотыми зубами, которые сверкали при каждой улыбке.

Кузьмич. Первый контакт. Самый важный: если Кузьмич не примет, деревня не примет. Я привёл Артура к Кузьмичёвым вечером двадцать девятого. Тамара открыла дверь, увидела дублёнку, портфель и золотые зубы и на секунду растерялась. Потом Артур сказал:

– Тамара Ивановна, Дорохов мне четыре года рассказывает про ваши пироги. Я приехал из Москвы специально, чтобы проверить: правда или хвастается.

Тамара засмеялась. Тамара. Засмеялась. Женщина, которая чаще плакала, чем смеялась, засмеялась, потому что Артур сказал это так, что не засмеяться было невозможно: серьёзно, с достоинством, как человек, который действительно проделал тысячу километров ради пирогов.

Кузьмич сидел за столом. Смотрел на Артура. Оценивал. Кузьмичёвская оценка длилась обычно десять секунд: за десять секунд он определял, «мужик» человек или «не мужик», и от этого определения зависело всё дальнейшее общение.

Артур выдержал десять секунд. Кузьмич кивнул.

– Садись, – сказал он.

Одно слово. На «ты». Значит, прошёл. Кузьмич переходил на «ты» только с теми, кого признавал. С Сухоруковым за четыре года не перешёл.

Артур сел. Тамара поставила пироги (три вида, как всегда: капуста, картошка, мясо). Кузьмич достал бутылку (не самогон, пока нет; сначала чай, потом, после чая, «если захочешь»). Артур попробовал пирог. Прожевал. Закрыл глаза.

– Дорохов, – сказал он, не открывая глаз, – ты не хвастался. Ты преуменьшал.

Тамара расцвела. Кузьмич хмыкнул. Андрей, сидевший в углу, наблюдал с выражением лёгкого любопытства, которое для него было эквивалентом бурного восторга.

Самогон появился после второй чашки чая. Кузьмичёвский, на пшенице, двойной перегонки. Артур попробовал. Подержал на языке. Проглотил. Открыл глаза шире.

– Кузьмич, – сказал он, – это не самогон. Это чище, чем половина того, что в магазине продают.

Кузьмич посмотрел на Артура. И улыбнулся. Кузьмич. Улыбнулся. Московскому снабженцу в дублёнке, с золотыми зубами, который похвалил его самогон с уважением профессионала.

– Чистый, – согласился Кузьмич. – Двойная перегонка. Честнее магазинной.

– Кузьмич, – сказал Артур, доставая из портфеля бутылку, – вот. Армянский. Пять звёзд. Попробуй. А потом скажешь, какой честнее.

Они пили. Сравнивали. Спорили (негромко, уважительно, как спорят мужчины, которые за пятнадцать минут знакомства нашли общий язык). Тамара подливала чай. Андрей слушал. Я сидел и думал: вот оно. Артур нашёл место, которого искал двадцать лет. Не ресторан. Не кабинет. Кухню. С пирогами и самогоном. С людьми, которым не нужна его визитка, его связи, его контакты в Мингазпроме. Которым нужен он сам. Артур. Полный, невысокий, с грустными глазами и золотыми зубами. Человек.

Тридцать первого декабря, с шести вечера, клуб.

Таисия Ивановна готовила Новый год, как полководец готовит сражение: месяц планирования, две недели подготовки, три дня генеральных репетиций. Ёлка (настоящая, из леса, Серёга с Андреем привезли на тракторе). Гирлянды (Мишка сделал из лампочек и проволоки; гирлянда мигала в двух режимах, чем Мишка гордился несоразмерно). Радиоузел (модернизированный: стерео! Мишка объяснял разницу между моно и стерео каждому, кто подходил, а подходили все, потому что слово «стерео» в Рассветово звучало как «космический корабль»).

Столы в зале: длинные, составленные из школьных парт, накрытые белыми простынями (скатертей на всех не хватало, и простыни, выглаженные Таисией Ивановной, выглядели не хуже). На столах: картошка, солёные огурцы, квашеная капуста, винегрет, холодец (Тамарин, четырнадцатичасовой варки, прозрачный, как стекло), пироги (Тамарины, разумеется, и ещё шести хозяек, каждая из которых считала свои лучшими). Масло рассветовское. Колбаса рассветовская. Сметана рассветовская. Полприлавка на одном столе.

Водка. Самогон. Вино (болгарское, из магазина, три бутылки на весь клуб; остальное – самодельное: наливка вишнёвая, наливка смородиновая, настойка на калине). И – армянский коньяк Артура, пять звёзд, который стоял на центральном столе, как посол иностранного государства среди деревенских делегатов.

Народ подтягивался с шести. К семи клуб был полон. Семьдесят с лишним человек, не считая детей (дети бегали между столами, таскали конфеты и падали под ёлку). Все пришли: Кузьмичёвы (Кузьмич в пиджаке, Тамара в новом платье, Андрей – впервые на празднике после возвращения), Крюков (в выглаженной рубашке, с женой, которую я видел три раза за четыре года: тихая женщина, которая при муже‑агрономе научилась быть невидимой), Антонина (не в ватнике! в платье, тёмно‑бордовом, которое она купила на подсобные деньги и которое надевала второй раз в жизни), Лёха с Машей (молодожёны, осенняя свадьба, Лёха всё ещё краснел, когда Маша брала его за руку), Степаныч с женой, Митрич (один, как всегда; Митрич был женат, но жена на праздники не ходила, «не любит шум»), Серёга Рябов (в новой рубашке, с невестой из соседнего села, которая смотрела на Серёгу так, как Катя смотрела на Серёжу Попова: с румянцем и обожанием), Василий Степанович (молча, в углу, с рюмкой), Зинаида Фёдоровна (в очках, с мужем, который был копией Зинаиды Фёдоровны в мужском варианте: тихий, аккуратный, с руками бухгалтера), Семёныч (трезвый, как всегда; пил чай, и ему было хорошо), Люся (в платье, с причёской, с мужем, который работал шофёром в райпо и которого звали тоже Люся, то есть Люсин муж, но все называли его «Люсин»), тётя Маруся, баба Настя, дед Никита (девяносто два года, в валенках, в пиджаке поверх телогрейки; «Пока дышу – праздную»).