Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 20

— Зинаида Фёдоровна, — сказал я, — после этого разговора вам никто не будет грозить. Слово.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула — и ушла за папками.

Три дня я сводил цифры. По вечерам, дома, при свете лампы, пока Валентина вязала, Катя спала, а Мишка паял. Блокнот, карандаш, калькуляторов нет — считал в столбик, как в школе. Хорошо, что в экономическом вузе нас гоняли по арифметике — навык пригодился через сорок шесть лет и одну параллельную реальность.

Итак. Три года. Семьдесят шестой, семьдесят седьмой, семьдесят восьмой.

Схема была простой — как все гениальные схемы. Зерно приходит с поля — по накладным. Зерно уходит на элеватор — по накладным. Разница — потери (усушка, утруска, некондиция). Потери допускаются — до трёх процентов, это норма.

У Михалыча потери составляли — я пересчитал трижды, чтобы убедиться — восемь-девять процентов. Стабильно. Три года подряд. Пять-шесть процентов сверх нормы.

При валовом сборе в две тысячи тонн (в хороший год — больше, в плохой — меньше, в среднем — две тысячи) пять процентов — это сто тонн. За три года — минимум двести пятьдесят — триста тонн. Я написал «сорок тонн» в уме — это было то, что я мог доказать документально, по накладным, без натяжек и допущений. Реальная цифра — больше. Значительно.

Куда уходило зерно? Путевые листы рассказали остальное. Зерновоз — ЗИЛ-130, водитель Геннадий Прохоров — делал рейсы на элеватор. По путевым листам — каждый рейс: загрузка, маршрут, выгрузка, время, пробег. По путевым листам — всё чисто. Но если сравнить пробег (показания одометра — тоже зафиксированы) с расстоянием до элеватора и обратно — арифметика не сходилась. Лишние тридцать-сорок километров на рейс. Туда — двадцать шесть. Обратно — двадцать шесть. Итого — пятьдесят два. А одометр показывал — восемьдесят-девяносто. Лишние тридцать-сорок километров — это крюк. Куда?

Ответ я знал от Матвеича — он рассказал ещё в больнице, между делом, не подозревая, что я складываю мозаику: «Генка-то? Ну, Генка — парень тихий. Говорят, подрабатывает — возит чего-то куда-то. Ну, это ж водители, они все подрабатывают.» И от Кузьмича — на объезде полей, тоже между делом: «Михалыча-то все знают. У него с райпо дела — ну, это не секрет.» Районное потребительское общество. Райпо. Скупка зерна у населения — формально, у «частников». Неформально — у кого угодно, без вопросов, за наличные.

Схема: Михалыч списывает зерно как «потери» → Генка грузит на ЗИЛ → крюк до райпо → сдаёт как «частное зерно» → наличные → Михалычу, Генке — крохи. Классика. Советский вариант logistics fraud, как сказали бы в «ЮгАгро».

Второй источник — комбайнёры. Здесь я действовал тоньше. Не вызывал, не допрашивал — разговаривал. За обедом в столовой, на планёрке, «между делом»: «Мужики, а какой намолот был в этом году? Реальный, не отчётный — мне для себя, чтобы понимать.» Мужики — охотно. Потому что «новый» Дорохов — тот, который не пьёт, который ездит по хозяйству, который Семёныча из запоя вытащил — уже заработал минимальный кредит доверия. И мужики говорили. И цифры их — реальные цифры с поля, центнеров с гектара, тонн с участка — не совпадали с тем, что стояло в накладных Михалыча. Не сильно — на те самые пять-шесть процентов. Но стабильно.

К четырнадцатому декабря — папка была готова. Накладные. Путевые листы. Расчёты расхождений. Показания одометра. Разговоры (без записи, конечно, — но я помнил). Сорок тонн — документально. Остальное — между строк.

Папка лежала в ящике стола, закрытом на ключ. Рядом с блокнотом. Два предмета, которые делали меня самым информированным человеком в деревне.

Теперь — преемник.

Лёху Фролова я заметил ещё на первой неделе. Не потому что он был ярким — наоборот: Лёха был из тех людей, которых не замечаешь, пока не начнёшь смотреть. Разнорабочий — на подхвате: сегодня — таскает мешки, завтра — чинит забор, послезавтра — помогает на ферме. Тихий, молчаливый, делает что скажут. Деревенские считали его «простоватым» — Лёха-Прозрачный, на его лице всё написано, а написано обычно немного.

Но я видел другое.

Я видел, как Лёха работает на ферме — не отлынивает, не перекуривает, не ждёт, пока скажут. Видел, как он таскает мешки с зерном — двадцать кило на плечо, час без перерыва, молча. Видел, как он помогал Семёнычу на свиноферме — во время карантина, когда нужны были руки: вычищал загоны, дезинфицировал, переносил больных свиней — без жалоб, без «а почему я». Видел, как Антонина кивала в его сторону и говорила мне: «Лёшка — парень толковый. Жаль — без дела болтается.»

Двадцать три года. Высокий, широкоплечий, светловолосый. Лицо — простое, открытое, то, что называется «деревенское красивое». Глаза — честные, и это не метафора: у Лёхи действительно нельзя было соврать — на его физиономии ложь проступала бы, как пятна на белой рубашке. Одевался просто: армейские штаны, тельняшка (привет из стройбата), телогрейка.

Биографию я знал — от Матвеича, от Зинаиды, от самих деревенских. Отец — тракторист, пьяница, погиб в шестьдесят пятом: перевернулся на тракторе, пьяный. Лёхе было десять. Мать — Марья Фёдоровна, доярка у Антонины, подняла одна. Воспитала строго: «Чужого не бери, маленьких не обижай, женщин уважай.» Лёха — впитал. Всё. Без оговорок.

Восемь классов, армия (стройбат, Казахстан, семьдесят четвёртый — семьдесят шестой), вернулся — разнорабочий. Не пьёт. Совсем. Я проверил — специально спросил Кузьмича: «Лёха пьёт?» Кузьмич посмотрел на меня как на дурака: «Лёха? Да ты что, Палваслич. Он после отца — к бутылке не подходит. Даже на праздниках — компот.» Не ворует — тоже проверил. Мать. «Чужого не бери.»

Идеальный кандидат на склад. Честный, физически крепкий, исполнительный, непьющий. Недостатки: неуверенный в себе, не образованный, никогда не работал с документами. Но Зинаида Фёдоровна научит бумагам, Михалыч (вынужденно) покажет устройство склада, а я — буду контролировать.

Пятнадцатого декабря я подошёл к Лёхе после работы. Он стоял у фермы, счищал навоз с сапог черенком лопаты. Увидел меня — выпрямился, покраснел (Лёха всегда краснел при начальстве — рефлекс).

— Лёша, — сказал я, — зайди ко мне в кабинет завтра утром. Поговорить надо.

— А… а чего? — он побледнел. — Я чего-то не так сделал?

— Нет, — сказал я. — Наоборот.

Он смотрел на меня — растерянно, с тем выражением, которое бывает у людей, не привыкших к хорошим новостям. Кивнул. И ушёл — оглядываясь.

Двадцатого декабря. Среда. Десять утра.

Михалыч сидел в моём кабинете, на стуле для посетителей, и улыбался. Привычная улыбка — елейная, хозяйская, «мы ж свои люди». Меховую шапку положил на колени. Пальто — расстегнул. Устроился удобно — как человек, который в этом кабинете бывал сто раз и чувствует себя как дома.

Я закрыл дверь. Повернул ключ. Сел за стол. Между нами — полтора метра казённого сукна. И папка.

— Николай Михайлович, — сказал я.

По имени-отчеству — не «Михалыч». Он это уловил. Улыбка чуть дрогнула — еле заметно, как стрелка барометра перед грозой.

— Слушаю, Палваслич.

Я открыл папку. Положил перед ним первый лист — сводную таблицу. Три колонки: «Приход с поля», «Расход на элеватор + корм + семена», «Разница». Три строки — 1976, 1977, 1978. Итого — внизу, подчёркнуто красным карандашом.

— Сорок тонн, — сказал я. — Это — то, что я могу доказать. По документам. За три года. Сорок тонн зерна, которые ушли со склада и не пришли ни на элеватор, ни в кормовой фонд, ни в семенной.

Тишина. Улыбка — исчезла. Не погасла — именно исчезла, как будто кто-то стёр её тряпкой. Лицо Михалыча — мясистое, хитрое — стало серым. Глаза-щёлочки — расширились.

— Палваслич… — начал он, и голос был уже не елейный, а хриплый, — ты же знаешь… это ж потери… усушка, утруска… мыши, птицы…

— Мыши, — повторил я. — Конечно. Мыши, которые выносят зерно мешками, грузят на зерновоз, везут тридцать лишних километров до райпо и сдают за наличные.

Я положил второй лист. Путевые листы. Пробег. Одометр. Расчёт. Михалыч посмотрел — и я увидел, как у него вздулась вена на виске. Пульс — за сотню, наверное.