Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 24

Но — не здесь. Не в «Рассвете». Если я сделаю всё правильно.

Куранты. Двенадцать ударов. Шампанское — стреляет, пена — через край, стаканы — звенят. Кто-то кричит «Ура!», кто-то — «С Новым годом!», кто-то — уже поёт.

Я пил лимонад. «Дюшес», тёплый, приторный.

Валентина стояла рядом. В новом платье — ну, не новом: перешитом из старого, тёмно-синем, с белым воротничком, с янтарной брошью (от матери) на груди. Волосы — не в пучке, а распущенные, светло-русые, до плеч. Я впервые видел её с распущенными волосами. Красивая. Не так, как привык глаз из 2024-го — не фитнес, не ботокс, не идеальный контуринг. Красивая — по-настоящему: живое лицо, голубые глаза, морщинки от улыбки, и — сама улыбка, настоящая, не дежурная.

Она стояла рядом — и взяла меня за руку. Просто — вложила свою ладонь в мою. Тихо. Без слов. Впервые за — сколько? Пятнадцать лет? Пятнадцать лет «прежний» Дорохов не держал жену за руку. Пятнадцать лет она стояла рядом с мужем, который не замечал, что она стоит.

Сейчас — он заметил. Точнее — я заметил. Ладонь — маленькая, тёплая, чуть шершавая (учительский мел, кухня, стирка). Она крутила обручальное кольцо — волновалась.

Я не отпустил. Сжал — осторожно.

— С Новым годом, Валь, — сказал я.

— С Новым годом, Паш, — сказала она. И голос — дрогнул. Чуть-чуть.

Катя спала на стуле рядом — свернулась калачиком, завернувшись в моё пальто, корона из фольги — на полу. Мишки не было — «у друзей», что означало — у Генки Сальникова, с которым они, вероятно, встречали Новый год по-своему, без взрослых, и это было нормально, потому что четырнадцать лет — возраст, когда родители на празднике — помеха.

Я стоял в зале клуба колхоза «Рассвет», с лимонадом в одной руке и ладонью Валентины — в другой, и загадывал желание.

Не себе. Не «вернуться» — я уже не хотел вернуться, и это было странно и страшно осознавать, но — правда. Не «понять, как это произошло» — бессмысленно; как ни крути — метафизика, на которую у меня нет инструментов.

Я загадывал — им. Этим людям. Кузьмичу с его усами и скепсисом. Антонине с её коровами. Семёнычу с его Чеховым и саквояжем. Крюкову с его севооборотом. Лёхе с его честными глазами. Зинаиде Фёдоровне с её карандашом за ухом. Деду Никите, который видел всё и выжил. Тёте Марусе, которая держала женскую половину деревни на своих широких плечах. Толику, который кивал.

Триста дворов. Тысяча двести душ. Мой масштаб. Мой «Рассвет».

Чтобы у них — всё было хорошо. Не у страны — у них. У конкретных. Живых. Здешних.

«Дюшес» был тёплый и приторный. Но — ничего. Работаем с тем, что есть.

Первого января деревня спала. Вся. Целиком. Как после битвы — молча, неподвижно, с храпом.

Я встал в восемь. Привычка — с первого дня в этом теле: шесть часов сна, подъём, холодная вода, размяться. Тело — уже не то, что два месяца назад: восемь килограммов ушли (не пью, не курю, двигаюсь), давление — стабильнее, мелкая моторика — почти восстановилась, парез правой стороны — еле заметен. Герасимов на последнем осмотре хмыкнул: «Дорохов, ты — медицинский феномен. Так после инсульта не восстанавливаются.» Я промолчал. Не объяснять же ему, что восстанавливается не Дорохов, а тело Дорохова под управлением человека, который в прошлой жизни бегал по утрам и имел абонемент в фитнес.

Вышел. Тихо — Валентина и Катя спали. Мишка — не пришёл (ночевал у Сальникова, предупредил). Мороз — градусов пятнадцать. Небо — ясное, звёздное. Снег — чистый, голубой в рассветных сумерках. Тишина — абсолютная. Ни машин, ни самолётов, ни фоновых шумов. Тысяча двести человек спали, и деревня принадлежала мне одному.

Я пошёл на ферму. Пешком — полтора километра, по хрустящему снегу, мимо домов с заиндевелыми окнами, мимо правления (темно, замок), мимо клуба (темно, на крыльце — пустые бутылки и один потерянный валенок), мимо школы (Валентинина школа — маленькая, деревянная, с флагом), — к ферме.

Антонина Григорьевна была на месте. Разумеется. Антонина была на месте каждый день, триста шестьдесят пять дней в году, без выходных, без праздников, без отпусков. Потому что коровы не знают, что Новый год.

— Ну, — сказала она, увидев меня, — пришёл всё-таки.

— Пришёл.

— Первый председатель, который первого января на ферме. За тринадцать лет — первый.

Она сказала это без восхищения — с констатацией. Как Кузьмич — «посмотрим». Но я уловил — что-то сдвинулось. Не восторг — уважение. Маленькое, осторожное, проверочное. Уважение, которое нужно заслужить не словами — ногами. Пришёл первого января на ферму в восемь утра — значит, тебе не всё равно.

Мы прошли по коровнику. Четыреста голов — жуют, дышат, переминаются. Тёплый пар, запах сена и навоза, звон цепей. Дежурная доярка — Клава, старшая, с красными от холода руками — доила вручную (аппараты — по-прежнему два из четырёх).

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — с Новым годом.

— С Новым годом, председатель, — ответила она. И — улыбнулась. Широко, по-антонининому, щёки — яблоки. — Год-то — новый. А коровы — старые. Кормить надо.

— Будем кормить, — сказал я. — И аппараты починим. Обещаю.

— Пообещал — значит, должен, — сказала она. Но — без скепсиса. Впервые — без «добудь сначала». Просто — напоминание. Деловое. Партнёрское.

Записываем: Антонина — сдвинулась. Из «скептик» в «наблюдатель». До «союзника» — ещё далеко. Но направление — верное.

Вернулся домой. Дом — тихий, тёплый. Печка — топится (Валентина растопила перед моим уходом, или — не ложилась?). На плите — чайник. В шкафу — банка. Жестяная, с надписью латиницей: «Pelé». Растворимый кофе. Бразильский. Привезённый кем-то из Москвы — когда и кем, я не знал, но банка стояла на верхней полке, нетронутая, как сокровище.

Я открыл банку. Запах — слабый, не тот, что из кофемашины в офисе «ЮгАгро», не тот, что из кофейни на Большой Садовой в Ростове, — но кофе. Настоящий. Растворимый, бразильский, дешёвый по меркам 2024-го — и бесценный по меркам деревни 1978-го.

Насыпал ложку. Залил кипятком. Сел за стол.

Кофе был — не очень. Растворимый «Пеле» — это не specialty arabica и даже не «Жокей». Но — кофе. Первая чашка за два месяца. Горький, водянистый, прекрасный.

Я достал блокнот. Открыл чистую страницу. И написал:

ПЛАН НА 1979 ГОД

Первый пункт: Посевная — сделать правильно.

Второй пункт. Третий. Четвёртый. Пятый. Карандаш скрипел по бумаге. За окном — голубело январское утро. Первый день нового года. Первый день нового мира.

Время — действовать.

Глава 10

В каждой организации есть человек, которого боятся больше, чем начальника. В «ЮгАгро» это была Тамара из отдела комплаенса — сухая, строгая женщина с глазами снайпера, которая знала каждый пункт каждого регламента и каждое нарушение каждого сотрудника, включая генерального директора. Тамару не любили. Тамару — уважали. Тамара была — система контроля в человеческом обличии.

В колхозе «Рассвет» такого человека звали Нина Степановна Козлова. Парторг. Секретарь партийной организации. Тринадцать лет на посту. И если Тамара из «ЮгАгро» хотя бы формально подчинялась генеральному директору, то Нина Степановна не подчинялась никому, кроме райкома — потому что в советской системе парторг — не подчинённый председателя, а параллельная вертикаль власти. Теневой контролёр. Второй человек. Око Партии.

Я знал о ней — от Матвеича (осторожно: «Нина — баба серьёзная, с ней — аккуратнее»), от Зинаиды Фёдоровны (шёпотом: «Ой, Палваслич, Нина Степановна — она ж всё видит, всё замечает»), от Валентины (коротко: «С Ниной Степановной не ссорься, Паш»). Но видел — мельком: на Новом году она сидела отдельно, пила шампанское (один бокал), разговаривала с пожилыми учительницами и уходила первой. Не антисоциальная — дисциплинированная. Нина Степановна жила по расписанию, которое составила себе сама и не менялось, вероятно, с шестьдесят пятого года.

Теперь — портрет. Подробный, потому что Нина Степановна — не фоновый персонаж. Нина Степановна — потенциальная угроза, и угрозы я привык изучать досконально.