Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 31

— Старший прапорщик Сидоренко, — представил Зуев. — Начальник ремонтной базы. Починит всё, что движется. И половину того, что не движется.

— Здравия желаю, — Сидоренко пожал мне руку. — Вы — тот председатель, у которого тракторы мертвы?

— Три мёртвых, — подтвердил я. — Два ДТ-75 и МТЗ-50.

— Что с ними?

— Первый ДТ-75 — коробка передач. Шестерни, подшипники, вал погнут. Второй — блок цилиндров, трещина. МТЗ-50 — подшипники коленвала, кольца, прокладка головки.

Сидоренко слушал — и глаза его загорались. Буквально. Как у Крюкова, когда я спросил про севооборот. Как у Семёныча, когда он вошёл на свиноферму. Профессионалы — одинаковы в любом веке: дай им задачу по профилю — и они оживают.

— ДТ-75, коробка, — он начал загибать пальцы. — Шестерни — выточу. Токарный вон стоит, скучает. Подшипники — есть, армейские, 308-е и 309-е, подойдут. Вал — выправить на прессе, у меня — шестнадцать тонн, хватит. За неделю — подниму.

— А блок цилиндров? — спросил я. — На втором?

Сидоренко поморщился.

— Блок — хуже. Трещина — если небольшая — заварю аргоном. Есть аргонный аппарат, привезли из Тулы. Но — надо смотреть. Если трещина пошла в глубину — блок под замену, и тут я — бессилен.

— А МТЗ-50?

— МТЗ-50? — он хмыкнул. — Да я эти «беларуси» во сне перебираю. Коленвал, кольца, прокладка — мелочи. Два дня. Привозите.

Два дня. Одна неделя. Может быть — ещё одна. Из трёх мёртвых тракторов — минимум два можно воскресить. В мастерской Василия Степановича — на это ушли бы месяцы. Или — не ушли бы: без станков, без запчастей — ушли бы годы. Или — никогда.

— Когда привозить? — спросил я.

— А когда дадите? — Сидоренко посмотрел на Зуева. Зуев кивнул.

— Завтра, — сказал я. — Первый — ДТ-75. Василий Степанович приведёт.

— Жду, — Сидоренко потёр руки — и это был жест не хозяина, а мастера, которому дали работу.

Зуев пригласил на обед. Не по протоколу — по-человечески: «Пойдём, Дорохов, пожрём. Офицерская столовая — не ресторан, но каша горячая.»

Офицерская столовая — зал на тридцать мест, скатерти, графины с компотом, раздача. Каша — гречневая, с мясом (тушёнка, но разогретая честно). Хлеб — белый, армейский, свежий. Компот — из сухофруктов. Не ресторан — но честная еда, и после морозного утра на рембазе — отличная.

Ели молча (военная привычка — за едой не разговаривают). Потом — в кабинет. Зуев достал бутылку коньяка. Армянский, три звезды. Два стакана.

— За знакомство, — сказал он.

— Не могу, товарищ полковник. После инсульта — запрещено. Чай — если можно.

Зуев посмотрел на меня. С уважением — не с жалостью. В армии «не пью» — не слабость. «Не пью после ранения» — и вовсе заслуга.

— Тогда — чай, — налил из термоса. Себе — коньяк. Рюмку, не стакан: офицер, который пьёт коньяк рюмками в рабочий день — не алкоголик, а ритуал.

— Ну, Дорохов, — сказал он, отпив, — расскажи. Что у тебя за колхоз? Мне замполит говорил — «крепкий середняк». А ты — приехал тракторы чинить. У «крепкого середняка» тракторы не дохнут.

— Тракторы — дохнут у всех, — сказал я. — Но у нас — особенно. Семь единиц, из них три — мертвы. Было. Теперь — будет лучше. Благодаря вам.

— Благодаря Сидоренко, — поправил Зуев. — Я — только разрешил. Сидоренко — сделает. Мужик — золото. Двадцать лет на рембазе, руки — как сканер. Посмотрит на двигатель — и скажет, что сломано, без диагностики.

Помолчали. Чай — горячий, крепкий. За окном — сосны, снег, казарма, солдат с метлой (подметает расчищенную дорожку — зачем подметать расчищенное? — армия).

— Ты сам-то, Дорохов, — Зуев откинулся на стуле, — откуда такой… деловой? Мне про тебя рассказывали — другое. Что пил. Что матерился. Что колхоз — по остаточному принципу. А тут — приезжает, предложение, вырезки из газет, постановление Совмина, пункт четырнадцать. Что случилось?

— Инсульт, — сказал я. Стандартный ответ. Работающий.

— Инсульт, — повторил Зуев. — Хм. У меня зам по тылу — тоже после инсульта. Только он — не поумнел, а наоборот. — Усмехнулся. — Видимо, инсульты бывают разные.

— Бывают.

Помолчали. Зуев — не из тех, кто заполняет паузы. Военный. Паузы — нормальны. В паузах — думают.

— Я, Дорохов, двадцать пять лет в армии, — заговорил он. — Был в Германии — видел, как немцы живут. Был во Вьетнаме — видел, как вьетнамцы воюют. Был в Монголии — видел, как монголы пасут. Везде — люди. Везде — одно и то же: кто работает — живёт, кто не работает — выживает. Система — вторична. Первичны — люди. Если человек хочет работать и ему не мешают — он горы свернёт. Если мешают — он ляжет и будет ждать, пока мешать перестанут.

— Согласен, — сказал я.

— Ты, я смотрю, — не мешаешь, — сказал Зуев. — Это — редкость. Для председателя.

— Стараюсь.

— Старайся. — Он допил коньяк. Поставил рюмку. — И вот что, Дорохов. Мне — продукты. Тебе — ремонт. Это — дело. Но если ещё что нужно — не стесняйся. Я — мужик простой. Если могу помочь — помогу. Если не могу — скажу прямо. Без этого… — он сделал жест рукой, изображая что-то извилистое, — партийного лизоблюдства.

— Спасибо, Александр Иванович.

— Не за что. Спасибо будет — когда мои офицеры нормальное мясо поедят вместо тушёнки. Жёны уже на стенку лезут.

Мы пожали руки. Второй раз за день — но этот раз был другим. Первый — сделка. Второй — начало. Не дружба ещё — но что-то, что может стать дружбой. Два мужика, которым не нужны слова: один — поднимает колхоз, другой — командует ракетной бригадой. Оба — делают своё дело. Оба — без лизоблюдства.

Первого марта Василий Степанович и Толик перегнали на рембазу первый мёртвый трактор — ДТ-75, тот самый, с убитой коробкой и погнутым валом. Перегоняли — на жёсткой сцепке, за вторым ДТ-75 (рабочим), по просёлочной дороге, пять километров, со скоростью пешехода.

Василий Степанович вошёл в ангар рембазы — и я видел его лицо. Я видел лица Крюкова, Семёныча, Лёхи — когда они получали возможность делать то, что умеют. Лицо Василия Степановича было — из той же серии. Токарный станок. Фрезерный. Пресс на шестнадцать тонн. Сварочный аппарат. Полные стеллажи с подшипниками.

— Ну, Палваслич… — сказал он. И не закончил. Снял кепку. Почесал затылок. Надел обратно. Ритуал — но на этот раз — с блеском в глазах.

— Работайте, — сказал я. — Василий Степанович — с Сидоренко. Вместе. Ваш трактор — ваша ответственность.

Они работали. Вдвоём — два механика, один в промасленной робе, другой — в промасленном комбинезоне, два «золоторуких», которые нашли друг друга, как два музыканта, случайно оказавшиеся в одном оркестре. Я приезжал — проверять, привозил обед (Валентина собирала: хлеб, сало, термос с чаем, огурцы — для обоих). Они — не замечали обеда. Они — разбирали коробку, выпрессовывали подшипники, точили шестерни, правили вал. Сидоренко — на станке, Василий Степанович — на сборке. Два человека, один язык — язык металла и двигателей.

Через неделю — ДТ-75 завёлся. Я был на рембазе, когда это случилось. Василий Степанович — за рычагами, Сидоренко — рядом, с ключом, на всякий случай. Стартер — крутнул. Двигатель — чихнул, дёрнулся — и заревел. Ровно, низко, басовито — как должен реветь дизель, который три года молчал и вспомнил, что он — трактор.

Василий Степанович выключил двигатель. Сидел за рычагами. Молча. Потом — повернулся ко мне и сказал:

— Палваслич. Это ж… — голос дрогнул. У пятидесятилетнего механика, который всю жизнь с железом, — дрогнул голос. — Это ж чудо.

Не чудо. Токарный станок, подшипники, пресс и два мастера. Но для Василия Степановича, который три года смотрел на мёртвый трактор и не мог починить — не потому что не умел, а потому что нечем — это было чудо.

К середине марта — на ходу было шесть тракторов из семи. Три рабочих — как были. Четвёртый — ДТ-75 с новой коробкой (Сидоренко). Пятый — МТЗ-50 с перебранным двигателем (Василий Степанович на рембазе, за два дня, как обещал). Шестой — второй ДТ-75, с трещиной блока — Сидоренко заварил аргоном, но сказал честно: «Держать будет, но не перегружайте. На сезон хватит, а там — менять.»