Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 38

Серёга — молодой, горячий — прибежал в правление:

— Палваслич! Сеялка — встала! Шестерня — в куски!

Я позвонил на часть. Сидоренко — трубку снял на первом гудке (военные — дисциплина).

— Сидоренко, нужна шестерня на СЗ-3,6. Высевающий аппарат. Выточить можно?

— Чертёж есть?

— Василий Степанович привезёт обломки.

— Привозите. К утру — сделаю.

К утру. Одна ночь. В мирное время — на заводе «Сельхозтехника» — три месяца ожидания. Здесь — одна ночь, один прапорщик, один токарный станок. Василий Степанович повёз обломки на рембазу в семь вечера. В шесть утра — привёз новую шестерню. Выточенную из армейской заготовки, идеально подогнанную. Сидоренко — мастер.

Вторая проблема — горючка. К пятнадцатому апреля — дизтопливо заканчивалось. Стандартный лимит — рассчитан на «стандартную» посевную, а мы сеяли не «стандартно»: больше гектаров под обработку, больше проходов (Крюков настоял на двойной культивации перед севом — «земля отдохнёт и примет семя»), больше перевозок удобрений.

Я позвонил Попову. Тому самому — Григорий Фролович, МТС, Медвенский район, визитка на машинке.

— Григорий Фролович, нужда. Дизель — цистерна. К завтрашнему дню.

— Цистерна, — повторил он. Голос — не удивлённый. Попов — профессиональный толкач, его ничем не удивишь. — Есть. У меня — резерв, я всегда держу. Пришлю. Но — Дорохов, мне к девятому мая — мясо. Для части. У нас тут — офицеры, гарнизон, праздничный обед…

— Будет, — сказал я. — Сколько?

— Тридцать кило. Свинина. Если говядина есть — ещё лучше.

— Будет.

Цистерна пришла на следующий день. Толик — съездил, привёз. Мясо — Лёха организовал к девятому мая (второе боевое задание; Лёха — рос).

Третья проблема — дождь. Восемнадцатого апреля — зарядил. Не ливень — нудный, серый, бесконечный. Три дня подряд. Земля — раскисла. Тракторы — буксовали. Сеялки — забивались грязью.

Кузьмич — нервничал. Стоял у правления, курил (третью за час) и говорил:

— Палваслич, сроки горят. Каждый день — это урожай. Если не отсеемся до двадцать пятого…

— Кузьмич, — сказал я. — Три дня ничего не решат. Но сеять в болото — загубим семена. Сеялки забьёт, глубину не выдержишь, семена лягут в грязь — сгниют. Потеряем больше, чем за три дня простоя.

— А ежели дождь не кончится? — главный страх. Дождь — не подчиняется ни председателю, ни партии, ни плану. Дождь — это то, что в менеджменте называют «неконтролируемый фактор».

— Кончится, — сказал я. — Чернозём — сохнет быстро. День солнца — и земля готова.

Крюков — поддержал:

— Иван Михалыч, председатель прав. Сеять в переувлажнённую почву — хуже, чем не сеять. Земля скажет «спасибо», если подождём.

Кузьмич — ворчал. Курил. Смотрел на небо. Но — подчинился. Не потому что я приказал — потому что Крюков, агроном, сказал то же самое. Два голоса — начальника и специалиста — вместе перевесили тридцать лет привычки «сеять, пока сеется».

Двадцать первого — дождь кончился. Двадцать второго — солнце. Чернозём — высох за сутки (это его свойство: жирная, структурная почва отдаёт влагу быстро, не то что суглинок). Двадцать третьего — сев продолжился.

Бригада Кузьмича — работала. Впервые за тридцать лет — по-другому.

Разница — не в технике (та же), не в семенах (лучше, но не радикально), не в удобрениях (больше, но главное — по уму). Разница — в глазах.

Я видел это: двенадцать мужиков — от двадцатипятилетнего Серёги до шестидесятилетнего деда Тимофея — работали не так, как обычно. Не быстрее — аккуратнее. Не громче — тише. Без перекуров каждые полчаса (Серёга — курил, но на ходу, не останавливая трактор). Без «а мне какая разница» (дед Тимофей — ворчал, но борозды его были идеальные, как всегда).

Кузьмич — распределял задачи сам. Без указаний из правления, без «дёрганья» по телефону, без бригадного разнарядчика, который раньше приезжал каждое утро и говорил кому что делать. Кузьмич — знал лучше. Он знал каждого мужика в бригаде — кто на что способен, кто где слабое место, кто — тянет, а кто — тянется. Серёгу — на лёгкий участок (быстрый, но неопытный). Деда Тимофея — на сложный (медленный, но безошибочный). Сам — на главный, четвёртое поле, «Одесская 51».

Первые два дня — неуверенность. Мужики оглядывались: «А если неправильно? А если спросят? А если начальство скажет — не так?» Тридцать лет привычки: делай, что велят, не думай. А тут — думай. Сам решай, когда начинать, когда кончать, как обрабатывать. Страшно.

На третий день — вошли во вкус.

Серёга — первый. Молодой, горячий, — понял раньше всех: «Если я отсею свой участок аккуратно — бонус. Мой бонус. Не дяди из правления — мой.» И — стал аккуратнее. Борозды — ровнее. Заправки — быстрее. Перекуры — реже.

Дед Тимофей — последний. Ворчал: «В мои годы так не делали.» Но — делал. И делал хорошо. Потому что дед Тимофей — шестьдесят лет на земле — не умел делать плохо. Просто раньше — делал хорошо «для отчёта». Теперь — «для себя».

Вечером двадцать пятого апреля — Кузьмич и я стояли на краю четвёртого поля. Закат — красный, степной, огромный. Поле — засеяно. Борозды — ровные, как строчки в тетради. Земля — тёплая (я потрогал — ладонью, как Крюков).

Кузьмич курил. Молча. Усы — рыжеватые в закатном свете.

— Знаешь, председатель… — сказал он. Голос — другой. Не скептический, не ворчливый — задумчивый. — А ведь работает. Мужики-то — стараются. Не из-под палки — а потому что «наше». Серёга — парень вообще-то раздолбай, а тут — борозды ровнее моих кладёт. Тимофей — ворчит, но вчера до темноты сидел, сеялку чистил. Сам. Никто не просил. Потому что — наше. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Тридцать лет, Палваслич, — он затянулся, — тридцать лет на этой земле. Ни разу — ни разу — мне не было выгодно работать хорошо. Работай — не работай, девяносто рублей. А теперь…

Он не закончил. Не нужно было.

Посевная — закончилась третьего мая. В срок. Без ЧП (сеялка — не считается: Сидоренко — починил). Две тысячи восемьсот гектаров — засеяны: пшеница (четвёртое, пятое), ячмень (шестое), горох (второе), кукуруза на силос (третье), пар с горчицей (первое — зелёное удобрение, Крюков ликовал: «Палваслич, горчица — это же золото, через два года это поле будет давать тридцать центнеров!»).

Крюков — стоял на краю первого поля (горчица — уже взошла, зелёные ростки на чёрном), снял очки, протёр — привычный жест, — и сказал:

— Палваслич, за десять лет — лучшая посевная. Нет — за двадцать. По срокам, по качеству, по нормам. Лучшая.

— Спасибо, Иван Фёдорович, — сказал я. — Это — твоя посевная. Твой план.

— Наш, — сказал он. И — надел очки. И — посмотрел на поле. Зелёное, живое, его.

Я был измотан. Три недели — по пять часов сна, по двадцать часов на ногах, в грязи, в пыли, в кабине УАЗика. Тело — ныло (спина, колени, шея — тело пятидесятилетнего мужчины после инсульта не приспособлено к двадцатичасовым рабочим дням). Но — внутри — то чувство, которое знакомо каждому, кто хоть раз довёл проект до финала: удовлетворение. Глубокое, тихое, как басовая нота.

Засеяли. Всё — в земле. Теперь — ждать.

Я стоял на краю поля — того самого, четвёртого, где Кузьмич провёл первую борозду, — и смотрел. Чернозём — ровный, влажный. Где-то там, на глубине четырёх-пяти сантиметров, — зёрна «Одесской 51». Каждое — маленькое, сухое, мёртвое на вид. И каждое — живое. Через неделю — набухнет. Через десять дней — проклюнется. Через две недели — появится росток. Зелёный, тонкий, упрямый. И если лето будет добрым — через три месяца здесь будет море пшеницы.

А если не будет добрым?

Я знал. Знал из будущего — смутно, без конкретики, без дат, но — знал: лето семьдесят девятого — жаркое. Засуха. Не катастрофическая, не как в семьдесят втором (когда полстраны горело), но — серьёзная. Июнь — сухой. Июль — сухой. Август — тоже.

Засуха — главный враг хлебороба. Против неё — нет трактора, нет сеялки, нет бартера. Против неё — только агрономия: правильный севооборот (горох — влагу экономит), правильная обработка (рыхление — разрывает капилляры, влага остаётся в почве), правильные сроки (ранний сев — растения успевают набрать силу до жары).