Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 4

— А-а, ну бывает, бывает. — Матвеич успокоился. — Ты ж крепкий был парень. Отец-то твой на фронте погиб, под Сталинградом, в сорок втором — ты ж его и не помнишь, мальчонкой был. Мать одна подняла, царствие ей. Ты в школу ходил, потом — комсомол, партшкола, в армию забрали в пятьдесят восьмом, два года отслужил, вернулся — бригадиром тебя поставили, потом зампредом. На Валентине женился, когда зампредом был — она учительницей к нам приехала, молоденькая, красивая. Детишек родила — Мишку, потом Катьку. Ну а потом председателем поставили, в шестьдесят восьмом это было, когда прежний-то, Егор Кузьмич, помер…

Я слушал и складывал мозаику. Дорохов — дитя войны, отец погиб в сорок втором под Сталинградом. Рос без отца, голодное детство, оккупация. Мать одна поднимала. Комсомол, партшкола, армия в пятьдесят восьмом — двадцатом, значит — если телу тридцать восемь — значит, 1940-го года рождения. Сходится. Жена — Валентина, вышла за него, когда он был ещё зампредом. Председатель с шестьдесят восьмого. Партийный. Пьющий. Сломанный. А теперь — я.

К вечеру пришла Валентина.

Я услышал её раньше, чем увидел — шаги по коридору, быстрые, дробные, каблуки по кафелю, — и голос: «Клавочка, можно к нему? Он правда очнулся?» — и Клавин ответ: «Очнулся, Валюш, очнулся, только ты его не волнуй!»

Она вошла — и я увидел свою жену. Чужую жену. Нашу жену. Я ещё не определился с местоимениями.

Валентина. Тридцать шесть лет. Среднего роста — метр шестьдесят пять, стройная. Лицо — усталое, с тонкими чертами, с сеточкой ранних морщин у глаз. Волосы — светло-русые, забраны в пучок, из которого выбивались пряди. Глаза — голубые, большие, и в них было столько всего намешано — страх, облегчение, надежда, настороженность, нежность, — что я отвёл взгляд, потому что не имел права на эти эмоции. Они были адресованы не мне.

Одета — просто: серое пальто, платок, под пальтом — что-то тёмное. В руках — авоська, из которой торчала банка (компот? варенье?) и что-то завёрнутое в газету. Пирожки — я учуял.

— Паша, — сказала она. И голос у неё был такой, что я понял: эта женщина любит человека, в теле которого я нахожусь. Любит — после пьянок, после скандалов, после всего. Любит — не потому что заслужил, а потому что решила однажды любить и не отступила.

— Валя, — сказал я. И голос дрогнул — не мой голос, этот хриплый баритон, — а он дрогнул, потому что я вдруг осознал: передо мной стоит женщина, которая зависит от меня, и двое детей где-то в деревне зависят от меня, и тысяча двести человек зависят от меня, и я понятия не имею, что делать.

Она села на край кровати. Взяла мою руку — эту чужую, огромную, заскорузлую руку — и сжала. Тихо.

— Я думала — всё, — сказала она. — Я думала — не очнёшься. Доктор сказал — пятьдесят на пятьдесят. А я… — она замолчала, прикусила губу. Не плакала. Не из тех, кто плачет. — Мишка весь вечер молчал. Катюшка — ревела. А я сидела и думала: «Господи, только не забирай. Какой бы ни был — мой. Только не забирай.»

Какой бы ни был. Вот так — без иллюзий. Она знала, с кем живёт. Знала — и оставалась.

— Я здесь, — сказал я. И это была единственная правда, которую я мог ей сказать. — Я здесь, Валя. И я… я буду другим. Лучше. Обещаю.

Она посмотрела на меня. Долго. Как Герасимов — с профессиональным недоверием. Только у Герасимова было недоверие врача, а у неё — недоверие жены, которой обещали «бросить пить» сто раз.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.

И улыбнулась. Первый раз за разговор. Краешком губ, осторожно, как будто боялась спугнуть.

Я подумал: эту женщину «прежний» Дорохов не заслужил. А я — попробую заслужить. Не потому что герой. А потому что — ну а что ещё делать? Это моя жизнь теперь. Единственная.

Она ушла через час. За этот час я узнал: Мишка — «опять двойку принёс по математике, я уж не знаю, что с ним делать»; Катюшка — «стихотворение на конкурс написала, учительница хвалит, правда-правда!»; Нина Степановна — «звонила из правления, спрашивала, когда ты вернёшься, ей нужно согласовать план мероприятий»; в колхозе — «Кузьмич за тебя пока, мужики вроде слушаются, но ты ж знаешь — без тебя они расползутся»; в магазине — «сахар дали, по два кило в руки, а масла нет уже третью неделю».

Каждое слово — как пазл. Я укладывал их в голове, строил картину. Колхоз «Рассвет» без председателя — как корабль без капитана: пока на курсе — плывёт, но первый шторм — и развалится. Кузьмич — держит, но он бригадир, не управленец. Нина Степановна — рвётся рулить, хочет «согласовывать» вместо председателя. Мишка — трудный подросток, двойки, проблемы. Катя — лучик. Сахар — два кило, масла нет. 1978 год, товарищи. Развитой социализм.

Когда Валентина ушла — поцеловала в лоб, как ребёнка, и я почувствовал запах её волос: хозяйственное мыло и что-то цветочное, может быть, ромашковый отвар, — я остался один.

Матвеич храпел. Мужик с забинтованной рукой храпел. Радио бормотало — теперь что-то про «братскую помощь народам Африки». За окном — темнота, ноябрьская, глухая. Ни фонарей, ни неона, ни подсветки рекламных щитов — чёрная дыра за стеклом. Только где-то далеко — один жёлтый огонёк. Может, окно. Может, фара.

Я лежал в больничной койке в 1978 году и думал.

Итого, что имеем. Тело — дерьмовое, но живое. Голова — своя, со своими знаниями. Должность — председатель колхоза, небольшой, но реальный начальник. Семья — жена, двое детей. Хозяйство — на бумаге крепкий середняк, в реальности — приписки, воровство, изношенная техника, пьянство. Чернозём — лучший в стране. Потенциал — огромный. Система — давит. Перспектива — восемнадцать лет до полного развала всего.

Задача: выжить, восстановить тело, разобраться в обстановке, не спалиться. А потом — поднять этот колхоз. Или хотя бы не дать ему утонуть. Триста дворов, тысяча двести человек. Не страна — но и не мало.

Управленец — он и в 1978-м управленец.

Я закрыл глаза. Радио пело «Широка страна моя родная» — и я подумал, что да, широка. Шире, чем хотелось бы. И я в ней — один. Без телефона, без интернета, без GPS, без гугла, без «окей, Алиса, какой курс доллара». С газетой «Правда», гранёным стаканом и врачом, который велел не пить.

Не пить — это я могу. Это вообще самое простое из всего, что мне предстоит.

Спокойной ночи, 1978 год. Мы с тобой ещё повоюем.

Глава 3

Зеркало мне принесла Клава на второй день — маленькое, круглое, бритвенное, в пластмассовой оправе. Принесла не потому, что я попросил (я попросил вчера, но Матвеич перебил какой-то историей про свою язву, и разговор ушёл в сторону), а потому что собиралась меня брить. «Павел Васильевич, щетина-то у вас — мужики на лесоповале позавидуют, давайте-ка приведём в порядок, а то жена увидит — расстроится.»

Бритва — опасная, «Спутник», с перламутровой ручкой. Помазок — натуральный, в металлическом стаканчике с мыльной пеной. Клава намылила мне щёки с профессиональной сноровкой — видно было, что не первого мужика бреет, — и повернула зеркальце ко мне.

Я увидел чужое лицо.

Нет — не так. Я увидел лицо и понял, что оно чужое, только через секунду, потому что в первую секунду мозг сделал то, что делает всегда: попытался узнать себя. Не узнал. И паника, которую я давил с момента пробуждения, вспыхнула снова — остро, физически, как ожог.

Лицо в зеркале принадлежало мужику лет сорока пяти — хотя телу, по словам Герасимова, было тридцать восемь. Широкое, скуластое, с тяжёлой нижней челюстью. Нос — крупный, с горбинкой, явно когда-то сломанный. Глаза — серые, глубоко посаженные, с набрякшими веками. Лоб — высокий, с залысинами. Волосы — тёмно-русые, с обильной сединой на висках, давно не стриженные, торчащие во все стороны. Кожа — серовато-жёлтая, нездоровая, в сетке лопнувших капилляров на щеках и носу. Губы — тонкие, плотно сжатые. Подбородок — квадратный, упрямый, с ямочкой.

Лицо пьющего, жёсткого, властного человека. Не злого — но из тех, кто привык командовать и не привык объяснять. Из тех, кого побаиваются, но не любят. Лицо председателя. Советского, деревенского, настоящего.