Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 44

Правление. Кабинет. Закрыл дверь. Сел за стол.

И — впервые за семь месяцев — дал слабину.

Руки — дрожали. Не от усталости (устал — да, но усталость — привычная). От напряжения. От того напряжения, которое копилось — день за днём, ночь за ночью — и которое я не показывал никому. Ни Крюкову. Ни Кузьмичу. Ни Валентине.

Я знал. Знал — из будущего, из памяти, которая не была моей, из знания, которое не мог объяснить. Засуха кончится в конце июля. Может — в начале августа. Дождь — будет. Август — нормальный. Урожай — будет.

Но — если я ошибся? Если память — неточная? Если семьдесят девятый год — не тот, который я помнил? Если засуха — продлится до сентября? Если — не двенадцать процентов потерь, а тридцать? Если — сорок?

Если — всё зря?

Мульча. Ночной полив. Двести человек, которые не спали ночами. Кузьмич с лопатой. Крюков с фонариком. Серёга с шлангом. Антонина с мокрыми простынями в коровнике. Валентина — которая приносила чай на поле в два часа ночи. Все — верили. Мне. Потому что я сказал «сделаем» — и они сделали.

А если — не сделаем?

Я открыл ящик стола. Там — пачка «Беломора». Не моя — «прежнего» Дорохова, завалявшаяся с ноября. Я не курил — семь месяцев. Бросил вместе с водкой — в первый же день, когда очнулся в этом теле. Не потому что сила воли — потому что тело было чужим, и чужие привычки казались именно чужими.

Но сейчас — тело попросило. Не водки (слава богу — не водки), а — сигарету. Одну. Для нервов. Для тех трёх минут тишины, которые нужны, чтобы дрожь ушла из рук и мысли — встали на место.

Достал папиросу. Зажёг спичку. Затянулся.

Дерьмо. «Беломор» — это дерьмо. Горький, ядовитый, крошащийся. В 2024-м я бы не стал курить даже под дулом пистолета. Здесь — затянулся, и — дрожь ушла. Руки — успокоились. Голова — прояснилась.

Три минуты. Одна папироса. Потом — потушил. Выбросил пачку.

В этот момент — дверь открылась. Без стука (Крюков — единственный, кто входил без стука, потому что стучать забывал).

— Палваслич, — сказал он. И остановился. Увидел — пепельницу. Папиросу. Лицо.

— Ничего, — сказал я. — Проходи.

Крюков вошёл. Сел. Снял очки — протёр. Надел. Посмотрел на меня — внимательно, тревожно.

— Палваслич, — сказал он, — ты бы отдохнул. Ты — третью неделю по пять часов спишь. Это — не дело.

— Ты — тоже.

— Я — привык. А ты — после инсульта. Герасимов сказал — режим, покой. А ты — ночами на поле.

Пауза. Я смотрел на Крюкова — и видел: не подчинённый. Не «агроном, который выполняет указания». Человек. Уставший, обветренный, с красными от бессонницы глазами за толстыми стёклами, — но — человек, который пришёл не доложить, а — спросить, как ты.

— Иван Фёдорович, — сказал я. — Ты — молодец. Без тебя — не справились бы.

Он моргнул. За очками — что-то изменилось. Не влага — нет, Крюков не из тех, кто плачет. Но — что-то. Удивление, может быть. Никто — никогда — за двадцать лет — не говорил ему этих слов. Ни «прежний» Дорохов, ни Нина, ни район. Никто не сказал: «Ты — молодец.» Потому что в советской системе хвалить — не принято. Ругать — принято. Требовать — принято. Хвалить — нет.

— Ну… — он замялся. Поправил очки. — Работа такая.

— Работа, — согласился я. — Но — ты её делаешь хорошо. Я — знаю. И — хочу, чтобы ты знал, что я знаю.

Тишина. Крюков сидел. Молчал. Потом — тихо:

— Спасибо, Павел Васильевич.

Впервые — не «Палваслич» скороговоркой, а — «Павел Васильевич». Полностью. С именем-отчеством. Как — равный равному.

Два мужика. Уставших, на грани, в кабинете, пропахшем «Беломором». Но — вместе. И это — стоило больше, чем любой расчёт, любой план, любая мульча.

Двадцать восьмого июля — небо изменилось.

Я проснулся в пять — как обычно. Вышел на крыльцо — как обычно. Посмотрел на небо — как обычно. И — увидел.

Облака. На западе — облака. Не белые, лёгкие, декоративные — тёмные, тяжёлые, набухшие. Те самые, которые метеорологи называют cumulonimbus, а деревенские — «громовые». Они шли — медленно, грузно, как стадо — с запада, от Курска, наползая на синеву, закрывая солнце.

Ветер — изменился. Не восточный, сухой — западный, влажный. Прохладный. Впервые за полтора месяца — прохладный.

Я стоял на крыльце и смотрел. И чувствовал — как отпускает. Как пружина, которая сжималась семь недель, — начинает разжиматься. Медленно, осторожно, ещё не до конца — но начинает.

Знал. Конечно — знал. Конец июля. Всё — как в памяти. Дождь — будет.

К полудню — тучи закрыли небо целиком. Потемнело — как перед грозой. Духота — невыносимая, парная, липкая. Деревня — замерла. Все — смотрели вверх.

В два часа дня — гром. Первый за полтора месяца. Далёкий, глухой, раскатистый — как будто кто-то тяжело вздохнул.

В два пятнадцать — молния. Белая, ветвистая, от горизонта до зенита.

В два двадцать — дождь.

Не дождь — ливень. Стена воды. Плотная, тяжёлая, оглушительная. Капли — крупные, как вишни, — били по крышам, по листьям, по земле. Земля — пила. Жадно, ненасытно, как пила полтора месяца назад, когда поливали ночами. Только теперь — не из пруда, не из шлангов, не из вёдер. С неба. Бесплатно. Бесконечно.

Люди — выбегали на улицу. Не прятались — выбегали. Дети — скакали по лужам, которые росли на глазах. Бабки — крестились (Антонина Григорьевна — первая: «Слава богу… Слава богу…»). Мужики — стояли, задрав головы, и — мокли. И — улыбались.

Кузьмич — я увидел его потом, вечером, когда дождь ещё шёл (шёл — пять часов, щедрый, долгий, тёплый). Он стоял посреди четвёртого поля — один, в кирзовых сапогах, без шапки (шапку — снял, впервые на моей памяти), задрав голову к небу. И — хохотал. Громко, раскатисто, по-кузьмичёвски. Усы — мокрые. Лицо — мокрое. Телогрейка — мокрая. И — хохотал. Потому что — полтора месяца. Потому что — ночами с лопатой. Потому что — «мать твою, работает». И потому что — дождь. Наконец-то — дождь.

Я стоял на крыльце правления. Смотрел. Дождь — стучал по козырьку, по ступенькам, по моим сапогам. Вода — бежала по канавам, по колеям, по дорогам — мутная, рыжая, пахнущая землёй и пылью.

Знал — конечно. Конец июля. Дождь. Август — нормальный. Всё — как в памяти.

Но — чертовски приятно. Знать — одно. Чувствовать, как капли бьют по лицу, и слышать, как Кузьмич хохочет на поле, и видеть, как Антонина крестится у коровника, и знать, что Крюков — сейчас — стоит где-нибудь на краю поля и гладит мокрые колоски кончиками пальцев, — это другое.

Это — жизнь. Не из книги. Не из памяти. Настоящая.

Дождь шёл до вечера. Потом — ещё ночь. Потом — утром — снова. Два дня. Земля — напилась. Пруд — начал наполняться. Речка — поднялась. Трещины в земле — закрылись.

Тридцатого июля — утро после дождя. Солнце. Свежесть. Воздух — чистый, промытый, пахнущий мокрой землёй и травой. Температура — двадцать четыре (после недель за тридцать пять — как курорт).

Я стоял на краю четвёртого поля. Пшеница — зелёная, мокрая, блестящая. Капли — на колосках, как бусы. Земля — тёмная, влажная, живая.

Потери — двенадцать-пятнадцать процентов. Как считали. Как планировали. Как — знали.

Дождь прошёл. Засуха — позади. Впереди — август, уборка, результат.

И — «Рассвет» — на виду. У района. У области. У всех.

Блокнот. Карандаш.

'30 июля. Дождь. Два дня. Засуха — закончилась.

Потери «Рассвета» — 12–15%. Потери по району — 30–35%. Потери Хрящева — 45%+ (его проблемы).

Сухоруков — приедет на следующей неделе. С инструктором обкома. Показать поля. Показать результат.

Хрящев — враг. Открытый, злой, с обкомовскими связями. Запомнить.

Кузьмич — хохотал под дождём. Антонина — крестилась. Крюков — гладил колоски. Люди — стояли на улице и мокли. И — улыбались.

Теперь — уборка. Первая настоящая проверка. Всё, что мы сделали — посевная, мульча, полив, ночи без сна — всё сойдётся в одной цифре: центнеры с гектара.

Эта цифра — или спасёт нас. Или — похоронит.