Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 54

Мы считали до полуночи.

Люся – наш секретарь правления, тихая, незаметная, но вездесущая – принесла чай в десять. Крепкий, с сахаром – она знала, как мы любим. Потом пришла ещё раз, в одиннадцать, поставила второй чайник и блюдце с сушками. Ничего не сказала – только посмотрела на нас, как мать на двух ненормальных сыновей, которые опять засиделись.

К полуночи у нас был черновик.

Зерно – выполнимо, если: подряд на все бригады, залежи – минимум двести гектаров в первый год, дополнительные тракторы, удобрения по полной программе. Молоко – выполнимо, если: кормовая база, ремонт коровника (как минимум) или начало строительства нового, племенная работа. Мясо – выполнимо, если: дополнительный комбикорм, интенсификация откорма.

Три «если». В корпоративном мире это называется «условия достижения KPI». Выполни условия – получишь результат. Не выполнишь – не получишь. Простая математика.

– Палваслич, – сказал Крюков, закрывая тетрадь. – Давайте честно. Это – рискованно. Одно дело бригада Кузьмича – он мужик проверенный, его люди его уважают. Три бригады на подряде – это три разных коллектива, три бригадира, каждый со своим характером. Залежи – это техника, которой у нас впритык. Коровник – это деньги и материалы, которых нет.

– Иван Фёдорович, – я посмотрел ему в глаза. – Ты прав. Рискованно. Но какая альтернатива? Отказаться от встречного – значит, вернуться в серую массу. Ни фондов, ни поддержки, ни защиты. Сухоруков нас не бросит – но и прикрывать перестанет. А Хрящев – ты же знаешь – только и ждёт, когда мы оступимся.

При имени Хрящева Крюков поморщился. Хрящев – председатель «Зари коммунизма», наш сосед, наш «конкурент» – слово, которое в советской экономике не принято произносить вслух, но которое описывает ситуацию точнее любого «социалистического соревнования». Хрящев шестнадцать лет был лучшим в районе – по бумагам. А тут появился какой‑то Дорохов и за один год обогнал его – по факту. Хрящев этого не простит. Я знал это ещё в октябре, на районном совещании, когда он смотрел на наше Красное Знамя так, будто оно было сшито из его собственной шкуры.

– Хрящев, – повторил Крюков, – да. – Он помолчал. – Ладно, Палваслич. Я – за. Если считаете, что потянем – я с вами.

Вот так. Без пафоса, без речей о коммунистическом труде. «Я с вами.» Три слова, которые стоят дороже любого партийного постановления. Потому что за ними – год совместной работы, одна засуха, одно чудо и одно Красное Знамя.

Я протянул руку. Крюков пожал – крепко, рабочей рукой агронома. В его рукопожатии была уверенность, которой год назад не было. Люди растут, когда им доверяют. Банальность – но банальности потому и банальны, что работают.

– Завтра к двум – у Сухорукова, – сказал я. – Но сначала – к Антонине. В семь утра. Молоко не посчитается само.

Крюков кивнул, собрал тетрадь, попрощался. Ушёл.

Я остался один в кабинете. Полпервого ночи. Лампа на столе – жёлтый круг света, за ним – темнота. Портрет Ильича на стене – Брежнев, не Ленин, хотя Ленин тоже есть, в коридоре. Красное Знамя в углу – наше, заработанное, с бахромой и золотыми буквами «Победителю социалистического соревнования». Блокнот на столе – исписанный, с загнутыми страницами.

Год.

Ровно год назад – ноябрь семьдесят восьмого – я лежал в районной больнице и не понимал, где я, кто я и зачем. Тело – чужое, жизнь – чужая, жена – незнакомая женщина, дети – чужие дети. Колхоз – разваливающееся хозяйство с пьяным кладовщиком, дохлыми тракторами и планом, который не выполнялся десять лет подряд.

А теперь – встречный план. Повышенные обязательства. Область смотрит. Район ждёт. Враги точат зубы.

Знаете, что самое странное? Мне это нравилось. Нравилось – по‑настоящему, не как «нравилась» работа в «ЮгАгро», где я был винтиком в механизме, пусть и важным винтиком. Здесь – я был механизмом. Здесь каждое мое решение влияло на жизнь трёхсот человек. Здесь не было совета директоров, не было акционеров, не было отдела compliance. Был я, был колхоз, были люди. И – план, который нужно выполнить.

В прошлой жизни я бы назвал это «предпринимательским кайфом». Тем самым чувством, когда ставка высока, ресурсы ограничены, а ты – один против мира. Только мир здесь – не рынок с конкурентами и регуляторами. Мир здесь – плановая экономика, где каждый успех – приговор к новому, ещё большему успеху. Храповик. Лестница, у которой нет площадки для отдыха.

Но отступать некуда. Позади – Хрящев с его интригами, Нина с её блокнотом в шкафу, повышенные ожидания района, семья, которая впервые за пятнадцать лет поверила в отца и мужа. Впереди – план, который нужно превратить из цифр в зерно, в молоко, в жизнь.

Работаем.

Утро. Семь ноль‑ноль. Кабинет правления. Антонина Григорьевна – бригадир фермы КРС – сидела напротив, прямая как штакетина, в вечном своём ватнике и платке, из‑под которого смотрели глаза, способные пересчитать каждую корову по кличке и надою. За год я понял: Антонина – человек‑справочник. Не нужен ей ни компьютер, ни тетрадь – всё в голове, разложено по полочкам, как карточки в бухгалтерской картотеке.

– Пятнадцать процентов по молоку, – сказала она, выслушав. Помолчала. Посмотрела на Крюкова. На меня. Снова помолчала. – Палваслич, я вам скажу прямо: с нынешним коровником – не потянем. Десять процентов – потянем. Пятнадцать – нет.

– Почему?

– Потому что коровник – убитый. Вентиляция – дыры в стенах. Поилки – ржавые. Стойла – на три головы теснее, чем нужно. Зимой – холодно, летом – душно. Корова – она, Палваслич, не трактор. Ей условия нужны. А условия у нас – как в бараке.

Вот за что я ценил Антонину: она не юлила. Не говорила «постараемся», не обещала невозможного, не кивала головой для вида. Говорила как есть. В корпоративном мире такие люди – на вес золота, потому что девяносто процентов менеджеров скажут «сделаем», зная, что не сделают, и будут месяцами прятать проблему под ковёр. Антонина проблему клала на стол, как доярка – подойник: вот, смотрите, литр с четвертью, а надо два.

– А если новый коровник? – спросил я.

Антонина посмотрела на меня так, будто я предложил построить космодром.

– Какой – новый?

– Новый. Двести голов. По проекту. С вентиляцией, автопоилками, нормальными стойлами.

Тишина. Крюков протирал очки. Антонина смотрела на меня. В глазах – что‑то, чего я раньше не видел. Не недоверие – она мне доверяла, год научил. Что‑то другое. Надежда? Нет, слишком громкое слово для Антонины. Скорее – осторожный интерес. Как у человека, которому всю жизнь обещали и не давали, а тут – вдруг – может быть?

– Палваслич, – сказала она медленно. – Если новый коровник – тогда не пятнадцать. Тогда – двадцать пять. Минимум.

Вот. Вот она – реальная экспертиза. Антонина знала своих коров, как Кузьмич – свою землю. Дай ей инструмент – и она выжмет результат, который никакой Госплан не запланирует.

– Новый коровник – это деньги, – сказал Крюков. – Цемент, кирпич, арматура. Где?

– Найдём, – сказал я.

Опять это «найдём». Опять – без конкретики, на голой уверенности. Но я знал: найдём. Зуев – для техники. Тараканов – для фондов. Попов – для горючего. И ещё кто‑то – для стройматериалов. Кто – пока не знал. Но система «ты мне – я тебе» работала безотказно. Советская экономика дефицита – это экономика связей. А связи я за год научился строить лучше, чем любой MBA.

– Хорошо, – сказала Антонина. Встала. Одёрнула ватник. – Если будет коровник – я за. И бабы мои – за. Только, Палваслич, – она посмотрела строго, – не обещайте того, чего не сделаете. Я двадцать лет слушаю обещания. Хватит.

– Антонина Григорьевна, – сказал я. – Я за год хоть раз пообещал и не сделал?

Она подумала. Качнула головой.

– Нет. Не было такого.

– Вот и дальше не будет.

Она кивнула. Ушла.

Крюков посмотрел на меня.

– Коровник – серьёзно? – спросил он.

– Серьёзнее некуда, Иван Фёдорович. Без коровника молоко не вытянем. А без молока встречный план – бумажка.