Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 62

«По просьбе правительства Демократической Республики Афганистан Советский Союз принял решение об оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу…»

Интернациональная помощь. Братский народ. Слова – гладкие, обкатанные, из того же арсенала, что «социалистическое соревнование» и «нерушимый блок коммунистов и беспартийных». Слова, за которыми – колонны бронетехники, перевалы, снег, пыль, кровь.

Я сидел в кресле перед телевизором – «Рубин‑714», чёрно‑белый, с экраном, на котором Кириллов выглядел как участник фильма про разведчиков. Валентина – рядом, на диване, штопала Мишкину рубашку. Мишка – в своей комнате, паял что‑то для кружка, оттуда пахло канифолью и тянулась тонкая ниточка дыма. Катя – спала, обняв безухого зайца.

Обычный вечер. Обычная семья. Обычные новости.

Только для меня – не обычные.

Я знал. Знал всё. Знал то, что не знал никто в этой комнате, в этой деревне, в этой стране – кроме, может быть, десятка человек в Кремле.

Афганистан – это десять лет. Пятнадцать тысяч убитых – официально. Больше – неофициально. Сотни тысяч раненых, контуженных, сломанных. «Груз двести» – цинковые гробы, которые будут приходить в деревни и города. Матери, которые будут выть на кладбищах. Отцы, которые будут седеть за одну ночь. Пацаны – восемнадцатилетние, девятнадцатилетние, двадцатилетние – которые поедут «выполнять интернациональный долг» и вернутся в ящиках. Или не вернутся совсем – «пропал без вести».

Я знал это. И не мог сказать. Никому. Ни Валентине, ни Мишке, ни Кузьмичу. Потому что – откуда? Откуда председатель колхоза в Курской области может знать, что ввод войск – это начало десятилетней бойни? «Интернациональная помощь» – вся страна верит, что это ненадолго, что это правильно, что «наши помогают братскому народу». Через пять лет – перестанут верить. Через десять – будут плевать при слове «Афганистан». Но сейчас – верят. И я – должен молчать.

Послезнание. Суперсила, говорите? Проклятие. Когда ты знаешь, что будет, и ничего – ничего! – не можешь изменить.

Нет. Одну вещь – могу.

– Валь, – сказал я. – Я завтра к Зуеву съезжу.

Валентина подняла голову от шитья.

– По делу?

– По делу.

Она кивнула. Не спросила по какому – привыкла, что «по делу» значит «по делу». Вернулась к рубашке.

Я смотрел на экран. Кириллов читал о боевой технике, о «миротворческом контингенте», о «стабилизации обстановки». Слова лились ровно, как вода из крана – привычно, монотонно, убаюкивающе.

За тысячи километров отсюда – мальчишки садились в вертолёты.

Деревня узнала – как узнавала всё: не из газет и не из программы «Время», а из разговоров. Тётя Маруся передала Антонине, Антонина – Зинаиде Фёдоровне, Зинаида Фёдоровна – Люсе, Люся – мне. Хотя я уже знал. Цепочка деревенского «телеграфа» – мгновенная, как всегда, но на этот раз – тревожная.

– Палваслич, а в Афганистане этом – война будет? – спросила Люся, принося чай утром двадцать шестого.

– Нет, Люся. Не война. Помощь, – сказал я. И – соврал. Осознанно, спокойно, как врал каждый раз, когда послезнание требовало молчания.

Деревня обсуждала – но не долго. У деревни – свои заботы: дрова, скотина, дети, зима. Афганистан – далеко. «Там – горы, здесь – чернозём. Нам бы свои поля поднять, а они пусть со своими разбираются.» Так сказала тётя Маруся, и в её словах была та крестьянская мудрость, которая сводила любую геополитику к простой формуле: наше дело – пахать, остальное – начальство разберётся.

Но – были те, для кого Афганистан был не далёким, а близким. Тамара. Кузьмич. Семьи, у которых сыновья – в армии. Четверо из Рассветово – на срочной. Андрей Кузьмичёв – на Дальнем Востоке. Лёнька Самойлов – под Ташкентом. Генка Зотов – в Белоруссии. Колька Марков – в Прибалтике. Четыре парня, четыре семьи, четыре матери, которые двадцать шестого декабря смотрели на карту в школьном коридоре и пытались найти Афганистан.

Кузьмич пришёл ко мне двадцать седьмого. Без предупреждения – просто зашёл в кабинет, сел, положил руки на колени. Усы – обвисшие. Глаза – тревожные. Впервые за год я видел его таким – не злым, не расстроенным, а – испуганным. Кузьмич, который не боялся ни засухи, ни проверок, ни Хрящева, – боялся. За сына.

– Палваслич, – сказал он. – Андрюха. Он на Дальнем Востоке. Оттуда же перебрасывают. Я вчера «Время» смотрел – показали колонну. Технику. Солдат. Палваслич, если его…

Он не договорил. Не смог. Голос – тот самый, бригадирский, командный, который мог перекричать трактор на поле, – этот голос сломался, как сухая ветка.

– Кузьмич, – сказал я. – Послушай. Андрей – на Дальнем Востоке. Не в Афганистане. Перебрасывают – не всех. Не паникуй раньше времени.

– А если перебросят?

– Если перебросят – будем решать. Но – не раньше, чем узнаем. Договорились?

Он кивнул. Не успокоился – но – взял себя в руки. Кузьмич умел: военная дисциплина, въевшаяся в кости за два года срочной, работала и через тридцать лет.

Я смотрел, как он уходил – тяжёлый, ссутулившийся, в ватнике и ушанке. Пятьдесят один год. Прошёл через всё: послевоенный голод, колхозную рутину, засуху, подряд. Выдержал – и расправился. А теперь – снова согнулся. Из‑за треугольного письма с Дальнего Востока и пятиминутного сюжета в программе «Время».

Дети. Единственное, от чего невозможно защититься. Ни центнерами, ни подрядом, ни Красным Знаменем.

Но – попробовать можно.

К Зуеву я поехал двадцать восьмого. Не позвонил – поехал лично. Зуев – человек, который уважает личный контакт.

Военный городок – пять километров от Рассветово, за лесом. Часть – ракетная бригада, в/ч 12458. КПП, забор, колючая проволока. Часовой – молодой, в тулупе, с красным носом – проверил пропуск (постоянный, Зуев выписал ещё летом), козырнул, пропустил.

Зуев ждал в кабинете. Кабинет полковника – другой мир: карта на стене (оперативная, с грифом), портрет Брежнева – тот же, что и год назад, – стол – металлический, казённый. Порядок – армейский: ни пылинки, ни лишней бумаги.

– Дорохов, – Зуев встал, пожал руку. – Садись. Чай? Жена из Москвы лимон прислала.

Мы пили чай. Говорили о делах – тракторы, рембаза, Сидоренко восстановил один Т‑40. Бартер работает. Рутина. Но – я тянул время. Потому что то, о чём собирался просить, – не рутина.

– Александр Иванович, – сказал я наконец. – У меня не только по тракторам.

Зуев посмотрел на меня. Внимательно – как смотрят люди, которые привыкли оценивать обстановку за секунду.

– Говори.

– Сын Кузьмича. Андрей. Двадцать лет. Служит на Дальнем Востоке. Мотострелковая. Оттуда перебрасывают. В Афганистан. Александр Иванович, если мальчишку пошлют туда – Кузьмич не переживёт. Не фигура речи – у него сердце, давление, и этот парень – его жизнь.

Зуев молчал. Долго. Чай остывал в стакане с подстаканником – армейском, алюминиевом. За окном – плац, на плацу – солдаты, строем, в шинелях, пар изо ртов. Такие же мальчишки, как Андрей.

– Дорохов, – сказал Зуев наконец. Голос – ровный, но серьёзный. Без иронии, без лёгкости. – Я – полковник ракетной бригады. Не командующий округом. И не Генштаб.

– Я знаю.

– Подожди. Дай скажу. То, о чём ты просишь, – это вмешательство в кадровые решения округа. Это – уровень, на который я не имею права. Формально.

– Формально, – повторил я.

Зуев усмехнулся. Еле заметно – одним уголком рта.

– Формально. А неформально… – Он помолчал. – Есть человек. В штабе Дальневосточного округа. Подполковник Мельников. Мы вместе служили в Германии – семьдесят второй год. Хороший мужик. Должен мне – по старым делам, не спрашивай. Могу – позвонить. Обещать – ничего не могу. Но – позвоню.

– Этого достаточно, Александр Иванович.

– Нет, – сказал Зуев жёстко. – Не достаточно. Ты пойми: если Мельников сможет – хорошо. Перевод в учебный центр, небоевая часть – канал есть, если знать, кого попросить. Но – если часть уже в эшелоне… если приказ уже подписан – тогда ничего.