Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 7

Я подумал: мне нужно быть осторожным. Нельзя измениться слишком резко — заподозрят. Но и нельзя вести себя как «прежний» — потому что «прежний» убивал и себя, и этих людей. Нужна золотая середина: «оклемался после удара, стал другим — бывает». Так бывает? Бывает. Люди меняются после инфарктов, инсультов, клинической смерти — об этом и в 2024-м знают, и в 1978-м наверняка слышали. Доктор Герасимов — подтвердит. Клава — растрезвонит. Деревня — поговорит и примет. Лишь бы не перегнуть.

— Валь, — сказал я, когда Катя наконец слезла с колен и побежала к Мишке («Мишка, Мишка, а покажи, что у тебя! А что это? А для чего?» — «Отстань, мелкая» — но беззлобно). — Расскажи мне про колхоз. Что там сейчас — без меня.

Она помолчала. Крутила кольцо на пальце — привычка, я уже заметил.

— Кузьмич держит, — сказала она. — Он хоть и не твой зам — но мужики его слушают. Планёрки проводит, распоряжения даёт. Нина Степановна… — она замялась.

— Что Нина?

— Нина звонила в район. Сухорукову. Сказала — «председатель недееспособен, нужно решать вопрос о замещении».

Ага. Вот и первый ход. Парторг Нина Степановна — не теряет времени. Председатель в больнице — значит, можно двигать фигуры. «Вопрос о замещении» — это на советском языке означает: «давайте назначим и.о., а потом — глядишь — и.о. станет о.». Чистый корпоративный рейдерский захват, только в колхозном исполнении. В 2024-м я бы подал в суд. Здесь — суд не поможет. Здесь — партия решает. А парторг — это партия на местном уровне.

— И что Сухоруков? — спросил я спокойно. Внутри — спокойно не было. Но виду подавать нельзя.

— Сухоруков сказал — подождём. Посмотрим, как председатель. Если не вернётся к декабрю — решим.

К декабрю. Три недели. Значит, мне нужно вернуться в строй максимум через неделю. Не «выздороветь» — этого не требуется. Требуется — появиться. Показать, что жив, функционирует, руководит. Остальное — потом.

— Я вернусь на следующей неделе, — сказал я.

Валентина посмотрела на меня.

— Доктор сказал — минимум две недели в больнице. А то и три.

— Герасимов — хороший врач. Но решаю я. — Я осёкся. Это прозвучало как «прежний» Дорохов — жёсткий, безапелляционный, «я сказал — всё». Не то. — Прости. Я не так. Просто — если я не вернусь, Нина протолкнёт своего. И колхоз…

— Я знаю, — тихо сказала Валентина. — Я всё знаю, Паш. Я пятнадцать лет жена председателя. Я знаю, что такое Нина и что такое Сухоруков. — Она помолчала. — Ты только себя не угробь. Опять.

«Опять». В этом «опять» — пятнадцать лет. Пятнадцать лет, когда муж выбирал колхоз вместо здоровья, водку вместо семьи, работу вместо жизни. И она — ждала. И терпела. И предупреждала. И он — не слушал.

— Не угроблю, — сказал я. — Обещаю. На этот раз — по-настоящему.

Она не ответила. Только кольцо крутанула. Но не отвернулась — и это, видимо, было её версией «ладно, посмотрим».

Вечером, когда семья уехала (Катя — в слезах: «Папочка, я завтра приеду!» — «Катюш, завтра нельзя, послезавтра» — «Правда-правда?»), я лежал в темноте и подводил итоги дня.

Итого. Дети — живые, реальные, мои. Катя — солнечный ребёнок, которого невозможно не любить. Мишка — закрытый, настороженный, но не потерянный. Руки — золотые. Голова — работает. Нужен подход. Не педагогический — человеческий. Не «я знаю, как надо» — а «я хочу узнать, как ты хочешь». Это — на потом, когда выпишусь и будет время.

Нина Степановна — активная угроза. Пытается воспользоваться моим отсутствием. Классика: когда льва нет — шакалы делят добычу. Не злая — идейная, как расскажет мне потом кто-нибудь. Но идейные — хуже злых, потому что злых можно купить, а идейных — нет.

Сухоруков — ждёт. Декабрь — дедлайн. Если не вернусь — поставят кого-то другого. И «Рассвет» — будет не мой. А если не мой — то и спасать некого. Нет, так не пойдёт.

Тело — восстанавливается. Медленнее, чем хотелось бы, но — восстанавливается. Левая сторона лица — всё ещё немеет, но уже не так сильно. Ноги — ходят. Руки — работают. Голова — ясная. Давление — Герасимов мерит дважды в день, кряхтит, но хвалит: «Снижается. Если так пойдёт — на следующей неделе отпущу. Но — с условиями. Никакой водки. Никакого табака. Никакого нервного напряжения.»

Никакого нервного напряжения. Я — председатель колхоза в 1978 году, с парторгом, который точит ножи, с кладовщиком, который ворует, с бухгалтерией, которая рисует цифры, с техникой, которая разваливается, с женой, которая не верит, с сыном, который закрылся. И — никакого нервного напряжения.

Ладно, Иван Петрович. Я постараюсь.

На пятый день я начал ходить. Не по палате — по коридору. Клава сначала бегала за мной, потом — махнула рукой: «Ну, ходите, ходите, раз такой упрямый, только за перила держитесь!» Перила — деревянные, отполированные тысячами рук — шли вдоль всего коридора. Я ходил медленно, переставляя тяжёлые ноги в казённых тапочках, и разглядывал больницу.

Больница — одноэтажная, кирпичная, с длинным коридором и ответвлениями. Приёмное, терапия, хирургия, родильное — всё в одном здании. Персонал — врач Герасимов, фельдшер (не видел), три медсестры (Клава — старшая), санитарка, повариха. На весь район. На все сорок тысяч человек — один Герасимов с «Беломором» и стетоскопом. В 2024-м я бы сказал: «кадровый голод, критический уровень». Здесь — это норма. Так живут. Так лечатся. Так умирают.

Из коридорных наблюдений: в хирургии лежал тракторист из соседнего совхоза — перевернулся на тракторе, сломал ногу и два ребра. В родильном — тишина, «сезон не тот» (Клава). В терапии, кроме нашей палаты, — ещё одна: две бабушки с гипертонией и мужик с «ну, вы понимаете» (Клава покрутила пальцем у виска — белая горячка). Деревенская медицина — это когда в одном коридоре лежат инсультник-председатель, перевёрнутый тракторист и алкоголик с галлюцинациями, и лечит их всех один врач, который сам курит по две пачки в день.

Из коридорных же наблюдений — стенд. «Уголок здоровья». Плакаты: «Алкоголь — враг здоровья!» (нарисована бутылка с черепом), «Гигиена — залог здоровья!» (нарисованы руки под краном), «Курение вредит вашему здоровью!» (нарисована сигарета, тоже с черепом; черепов, видимо, было два — на складе наглядной агитации). И ещё один, от которого у меня сжалось что-то внутри: «План профилактических осмотров на 1978 год». Таблица. Плановые осмотры: флюорография — 2 раза в год. Осмотр терапевта — 1 раз в год. Стоматолог — 1 раз в год. Гинеколог (для женщин) — 1 раз в год. На бумаге — нормально. В реальности — ни один из моих колхозников, я был уверен, не проходил осмотр вовремя. Потому что «некогда», «здоров я», «к врачу — это для городских», «да ну, ерунда, само пройдёт». И не пройдёт — а потом: инсульт на банкете. Или рак, который находят слишком поздно, потому что никто не ходит на осмотры.

Записываем в мысленный блокнот: медицина в колхозе. Фельдшерский пункт — есть? Фельдшер — кто? Состояние? Это — задача не первого и не второго месяца. Но — задача. Потому что здоровые люди работают лучше больных. Это не цинизм — это математика. HR-метрика, как сказали бы в «ЮгАгро»: снижение больничных листов на 10% даёт рост производительности на 3–5%. Здесь — то же самое, только вместо HR-метрик — Антонина, которая доит тридцать коров в день с больной спиной, и Кузьмич, который пашет с пяти утра с хронической язвой, и Петрович-свинарь, который лечит похмелье рассолом.

Ладно. Медицина — потом. Сейчас — выписка. Я должен выйти отсюда к четырнадцатому-пятнадцатому ноября. Герасимов — упрётся. Я — уговорю. Потому что декабрь — дедлайн, а Нина Степановна — не ждёт.

На шестой день — воскресенье — я попросил Клаву принести мне «что-нибудь почитать». Клава принесла: «Тихий Дон» Шолохова (зачитанный, без обложки), подшивку «Земледелия» за прошлый год (спасибо, Клавочка, это золото) и — неожиданно — журнал «Работница».

— Это Валентина ваша просила передать, — пояснила Клава. — Сказала — для общего развития.

Я улыбнулся. Валентина — умнее, чем показывает. «Работница» — это женский журнал, да. Но в нём — статьи о быте, о школе, о семье, о воспитании детей. Она мне его передала не для «общего развития» — а как подсказку. Читай, мол. Узнавай, как тут живут. Потому что ты — изменился, и я это вижу, и я не понимаю почему, но я помогу.