Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 9

Триста сорок дворов. Тысяча двести человек. Мой колхоз.

Первое впечатление — серость. Не в метафорическом смысле — в буквальном. Серые заборы из неструганых досок. Серые крыши — шифер, местами просевший. Серая дорога — та же глина, только с добавлением навоза. Серое небо — ноябрьское, низкое, давящее. Единственное яркое пятно — красный транспарант на столбе у въезда: «Колхоз „Рассвет“ — навстречу решениям XXV съезда КПСС!»

Навстречу решениям. Решений, судя по виду деревни, здесь ждали давно. И не дождались.

Но — это было первое впечатление. А первое впечатление, как учил нас профессор Кравцов на MBA, обманчиво. За серыми заборами были дворы. За дворами — огороды. За огородами — люди. И люди были — живые. Бабка в телогрейке гнала корову по улице. Мужик чинил забор — колотил молотком, ругался вслух. Двое пацанов бежали по канаве, размахивая палками. Собака — рыжая, лохматая, с добродушной мордой — трусила по обочине.

Жизнь. Обычная, деревенская, ноябрьская жизнь. Не столица, не курорт — но и не кладбище. Люди живут, работают, чинят заборы, гоняют коров. И зависят от меня.

Толик притормозил у первого перекрёстка. Мужик, чинивший забор, обернулся, увидел УАЗик — и застыл с молотком в руке.

— Палваслич! — крикнул он. — Живой⁈

— Живой! — крикнул я в открытое окно.

— Ну, слава те господи! А то тут без тебя — ну, сам знаешь!

Не знаю. Но — узнаю.

Правление колхоза «Рассвет» располагалось в одноэтажном кирпичном здании в центре деревни, рядом с клубом и магазином. Здание было построено, судя по архитектуре, в пятидесятых: красный кирпич, деревянные рамы, крыльцо с козырьком, на козырьке — транспарант: «Выполним план 1978 года!» Из «1978» кто-то дописал фломастером «и 1979!» Оптимизм, видимо, был в дефиците не меньше масла.

Я вошёл. Коридор — узкий, с облупившейся масляной краской (зелёной — вся советская провинция почему-то выбирала зелёный). Пол — деревянный, скрипучий. Двери — в обе стороны, с табличками: «Бухгалтерия», «Агроном», «Парторг», «Зоотехник». В конце коридора — дверь побольше: «Председатель».

Я открыл эту дверь и вошёл в свой кабинет.

Кабинет председателя колхоза «Рассвет»: двенадцать квадратных метров. Стол — канцелярский, тяжёлый, из тёмного дерева, с зелёным сукном, которое протёрлось до дыр на локтевых местах. Стул — деревянный, с высокой спинкой, из тех, что одновременно скрипят и шатаются. Два стула для посетителей — попроще. Шкаф — металлический, серый, с замком. Сейф — маленький, тоже с замком. Телефон — чёрный, дисковый, с гербом на корпусе. На стене — портрет Брежнева (стандартный, в раме), карта района (выцветшая, с пометками от руки), доска почёта (три фотографии — три передовика, лица суровые, как на иконах). На подоконнике — герань в горшке. Живая — значит, кто-то поливал.

Портрет Ильича на стене, чернильница на столе, муха на портрете Ильича. Всё — как в методичке.

Я сел в кресло. Оно скрипнуло — как будто поздоровалось. И подумал: «Здесь я буду работать. Из этого кабинета — управлять тысячей двумя стами жизнями, двумя тысячами восемью стами гектарами, четырьмя стами коровами, шестью стами свиньями и семью тракторами, из которых три не на ходу.»

В «ЮгАгро» у меня был кабинет с кондиционером, двумя мониторами и кофемашиной в коридоре. Здесь — герань и муха.

Ладно. Работаем с тем, что есть.

Дверь открылась — без стука.

— Павел Васильевич? Чаю?

Люся. Секретарь. Я знал о ней от Матвеича: «Людмила Сергевна — девка тихая, исполнительная, печатает на машинке — пулемёт позавидует. Мужа нет, ребёнок есть, живёт с матерью.» Невысокая, с крупным носом и цепким взглядом, в аккуратной блузке — незаметная, но видно: расторопная.

— Чаю — да. И позови ко мне Кузьмича. И Нину Степановну. И агронома — Крюкова. Через полчаса. Всех.

Люся кивнула и исчезла. Через три минуты на столе стоял стакан с чаем в подстаканнике, два куска рафинада и сушка.

Кузьмич пришёл первым. Вошёл — и заполнил собой полкабинета. Квадратный мужик с усами, как у Будённого — густыми, пышными, ухоженными. Лицо — загорелое даже в ноябре. Руки — лопаты. Телогрейка, кирзачи, кепка — снял, зажал в кулаке. Посмотрел на меня — оценивающе. Как бригадир смотрит на новый трактор: работает или нет?

— Здоров, Палваслич. Ну, как ты?

— Живой, Иван Михалыч. Спасибо, что держал.

— А чего «держал», — Кузьмич сел, стул жалобно скрипнул. — Мужики работают, я — за ними слежу. Только без тебя — бумаги стоят. Зинаида замучилась — не знает, кому отчёты нести. И Нина… — он помолчал, пожевал ус. — Нина, Палваслич, шевелится.

— Знаю. Расскажи по порядку. Что в хозяйстве.

И Кузьмич рассказал. Полчаса, подробно, без бумажки — всё в голове. Бригадир — не управленец, это правда. Но — честный, знающий, с памятью на цифры, которой позавидовал бы любой CRM.

Зерновые: сданы. План — на 87%. Недобор — «засуха, техника встала на неделю, плюс — ну, Михалыч, ты ж знаешь».

Молоко: план — почти выполнен. Антонина тянет. Но ферма старая, крыша течёт. «Если эту зиму не починим — к весне коровы в грязи утонут.»

Свиноферма: плохо. Петрович — пьёт. Скотники — пьют. Падёж — выше нормы. Ветеринар Семёныч — «не появлялся неделю, запой».

Техника: из семи тракторов — четыре на ходу. Один — «Василь Степаныч чинит, обещает к концу недели». Два — металлолом, но «если запчасти достать — можно поднять». Запчастей нет.

Люди: молодёжь уезжает. Четыре семьи за год. Двое парней — в армию (один — Андрей, сын Кузьмича; тут голос бригадира дрогнул). Механизаторов не хватает.

Я слушал — и внутри нарастало знакомое чувство. Смесь ужаса и азарта. Ужас — масштаб проблем. Азарт — потому что проблемы решаемые. Каждая. По отдельности. Техника — вопрос запчастей и связей. Молоко — вопрос фермы и кормов. Свиноферма — вопрос кадров. Зерно — вопрос агротехники и честного учёта. Люди — вопрос мотивации.

— Иван Михалыч, — сказал я. — Спасибо. Честно — спасибо, что рассказал как есть, а не как в отчёте.

Кузьмич посмотрел — удивлённо. «Прежний» Дорохов, видимо, не благодарил.

— У меня вопрос. Если бы ты решал — что бы ты сделал первым делом?

Пауза. Кузьмич пожевал ус.

— Михалыча убрал бы, — сказал тихо. — Ворует. Все знают. И Зуева — полковника из части — позвал бы. Технику чинить. У них — мастерская, солдаты, инструмент. Мы им — мясо, молоко. Они нам — ремонт. Все так делают. А мы — нет. Потому что ты… ну, прости… не до того было.

— Не до того, — повторил я. — Понял. Спасибо. Иди пока — я подумаю.

У двери — обернулся.

— Палваслич. Мужики говорят — ты пить бросил. Правда?

— Правда.

— Ну… ну и хорошо. Давно пора.

Вышел. А я сидел и думал: вот он, первый союзник. Не друг — пока. Но — честный мужик, которому не всё равно. Таких — беречь.

Нина Степановна пришла через десять минут. Вошла — не постучав. Парторг стучать не обязан. Парторг — это партия.

Среднего роста, сухощавая, жилистая. Лицо — узкое, строгое. Глаза — тёмно-карие, цепкие. Смотрели на меня, как рентгеновский аппарат. Одета — строго: тёмный костюм, белая блузка, значок «Ветеран труда». Ни грамма косметики, ни грамма лишнего — ни на лице, ни в словах.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Рада, что вы вернулись. Есть ряд вопросов.

— Здравствуйте, Нина Степановна. Присаживайтесь.

Она села, раскрыла папку — толстую, с тесёмками. Бумаги. Много бумаг.

— Первое. Отчёт о мероприятиях, посвящённых годовщине Октября. Нужна ваша подпись. Второе. План мероприятий на ноябрь-декабрь. Партучёба, соцобязательства на следующий год. Третье. — Пауза. — Павел Васильевич. Пока вы находились в больнице, я сочла необходимым проинформировать районный комитет партии о ситуации. Это — мой долг как секретаря партийной организации.

Вот оно. Открытым текстом. «Я позвонила в район. Я сказала, что вы недееспособны. И я это повторю, если понадобится.» Не угроза — констатация.

— Правильно сделали, Нина Степановна, — сказал я.