Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 99

Алое. Бархатное. С золотыми буквами. С бахромой. На стене кабинета, между статьёй Птицына ('«Рассвет" после грозы»), Катиной грамотой (которую Катя принесла «чтобы висела рядом с папиным знаменем, правда‑правда!») и портретом Ленина, который смотрел на всё это с философским спокойствием.

Зинаида Фёдоровна – отошла. Посмотрела. Наклонила голову – влево, вправо, как художник, оценивающий картину.

– Вот теперь – красиво, – сказала она.

Те же слова. Те самые, которые она сказала после статьи Птицына – год назад. «Вот теперь – красиво.» Потому что для Зинаиды Фёдоровны «красиво» – это когда всё на своих местах. Цифры – в гроссбухе. Гвоздь – по уровню. Знамя – на стене. Порядок. Красота – через порядок.

Я стоял и смотрел. Кабинет – маленький, тесный, с потрескавшимся потолком и скрипучим полом. Но – на стене: Знамя, статья, грамота. На столе – блокнот, карандаш, Люсин чайник. В углу – портфель Крюкова (оставил, как обычно). На вешалке – ватник Антонины (заходила утром, забыла – как обычно).

Мой кабинет. Мой колхоз. Моё Знамя.

Второе. За два года – второе. Первое – в семьдесят девятом, за сто двенадцать процентов при засухе. Второе – в восьмидесятом, за сто восемь при повышенном встречном. Каждый раз – тяжелее. Каждый раз – ставки выше. И – каждый раз – Знамя на стене, как подтверждение: не случайность, не везение, не «один раз получилось». Система.

Но – Знамя притягивало внимание. Как магнит – железо, как свет – мотыльков. Статья Птицына – привлекла Хрящева. Первое Знамя – привлекло обком. Второе – привлечёт… кого? Область? Москву? Или – тех же Хрящева и Фетисова, но – с новыми инструментами?

Быть лучшим – дорого. Я знал это с октября семьдесят девятого, с первого встречного плана. Знал – и шёл. Потому что альтернатива – не быть лучшим – стоила дороже.

Зинаида Фёдоровна – вышла. Люся – принесла чай. Я – остался. Один. Со Знаменем, статьёй, грамотой и блокнотом.

За окном – декабрь. Деревня – в снегу, в дымах, в тишине. Коровник – белые стены за забором. Поля – под снегом, спящие. Школа – Валентинина, с огородом и кочегаром, который не пьёт. Клуб – Мишкин, с усилителем, который почти готов. Дома – жёлтые окна, тёплые, живые.

Знамя – на стене. Символ. Не результат – символ результата. Бархатная метафора, за которой – тридцать центнеров, двести коров, тысяча сто двадцать рублей бонуса, сорок два двора с подсобными, двенадцать пацанов с паяльниками, один тракторист с фиолетовыми стихами (нет – это Катя, не тракторист, хотя тракторист тоже – умеет тихо петь).

Знамя – на стене. И – впереди – восемьдесят первый. Новые масштабы. Новые задачи.

Но об этом – потом.

Сейчас – декабрь. Сейчас – Знамя. Сейчас – красиво.

Глава 23

Усилитель заработал в субботу – четырнадцатого декабря, в три часа дня, в клубе деревни Рассветово, при двенадцати свидетелях в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет и одной Таисии Ивановне, которая стояла у сцены и крестилась – не потому что верующая, а потому что нервничала.

Мишка – за столом, на котором стояло нечто. Нечто – деревянная коробка (Василий Степанович выпилил по Мишкиному чертежу), из которой торчали провода, тумблер и регулятор громкости. Внутри – плата с транзисторами, конденсаторами, резисторами – та самая, которую Мишка паял полгода: каждый вечер, каждый выходной, по схеме из журнала «Радио», с терпением, которого я не ожидал от подростка, не умеющего терпеливо чистить картошку.

Два динамика – по углам зала. Самодельные: диффузоры из списанных телефонных мембран (Попов достал, за яблоки), корпуса – фанерные (опять Василий Степанович). Микрофон – из телефонного капсюля, вмонтированного в алюминиевый стаканчик (Генка Сальников – идея и исполнение; Генка, как выяснилось, был гением конструирования из подручных материалов).

Провода от усилителя к динамикам тянулись по стенам, закреплённые гвоздиками (Таисия Ивановна закрепляла лично, стоя на стуле, в шляпке и с молотком – зрелище, достойное кинохроники).

Двенадцать пацанов стояли полукругом. Генка – справа от Мишки, держал схему на всякий случай. Остальные – кто у динамиков, кто у розетки, остальные – просто стояли и волновались. Полгода работы. Три неудачные платы (первые две фонили так, что Таисия Ивановна прибегала: «Мишенька, что гудит⁈ Пожар⁈»). Четыре сгоревших транзистора. Двести паек. И – вот.

Мишка – сидел за столом. Руки на коробке. Лицо – сосредоточенное. Шестнадцать лет – исполнилось в ноябре, тихо: торт Валентины, подарок от меня (набор радиодеталей, достанный через Артура из московского магазина «Электроника» – Мишка открыл коробку и замолчал на десять секунд, что для него было эквивалентом рыдания от счастья).

– Ну что, – сказал Мишка. Обвёл кружок взглядом. – Готовы?

Двенадцать голов кивнули. Генка показал большой палец.

Мишка щёлкнул тумблером.

Тишина. Секунда. Из динамиков – лёгкое шипение. Мишка подкрутил регулятор. Шипение ушло. Чистая тишина.

– Генка. Микрофон.

Генка подал алюминиевый стаканчик. Мишка поднёс ко рту.

– Раз‑два‑три. Проверка.

И – голос. По всему залу. Чисто, громко, без искажений. «Раз‑два‑три, проверка» – из двух динамиков, с лёгким эхом от стен, но – внятно, чётко, как в настоящем радиоузле.

Секунда тишины. Потом – рёв. Двенадцать пацанов заорали – как орут болельщики на стадионе, как орут подростки, когда что‑то наконец получилось. Полгода – и вот. Работает.

Таисия Ивановна перестала креститься. Подошла к микрофону. Взяла у Мишки. Подула (все дуют в микрофон – зачем, никто не знает).

– Внимание, внимание! Радиоузел клуба деревни Рассветово – работает! Ура, товарищи!

Пацаны – ещё один рёв. Таисия Ивановна прослезилась.

– Мишенька, – сказала она. – Ты – гений.

Мишка покраснел. Впервые на моей памяти. Не от стыда – от «Мишенька» при двенадцати пацанах. Но стерпел – привилегия завклубом, которая давала помещение и закрывала глаза на канифольный дым.

Генка – тихо:

– Мишк, работает.

– Работает, – подтвердил Мишка. И улыбнулся – не мне, не Таисии Ивановне. Генке. Другу, который полгода сидел рядом и ни разу не сказал «может, бросим?». Улыбнулся – как соратнику после победы.

Я стоял у двери – зашёл тихо, без объявления. Смотрел. На Мишку за столом, с микрофоном. На усилитель в деревянной коробке. На динамики – фанерные, кривоватые. На Генку с большим пальцем. На Таисию Ивановну, которая вытирала глаза.

Мишка поднял голову. Увидел меня. И – вот оно.

– Бать, – сказал он. Через весь зал. В микрофон – и голос, усиленный его собственным усилителем, разнёсся по клубу. – Бать, смотри. Работает.

«Бать, смотри, что я сделал.» Не «отстань». Не «не лезь». «Бать, смотри.» Приглашение. Доверие. То самое, которое подростки не дают, а если дают – дороже любого Знамени.

– Вижу, Мишка. Вижу.

Мишке – шестнадцать. И я видел, как формируется человек.

Лидер. Двенадцать пацанов слушали его – не из страха, а из уважения. Потому что Мишка знал: как паять, как читать схему, как объяснить двенадцатилетнему, что такое «общий эмиттер», – так, чтобы понял. Командовал – через компетенцию, не через силу.

Инженер. Руки – точные. Мышление – системное: не «паяю деталь», а «строю систему». Усилитель, динамики, микрофон, провода, питание – всё вместе – радиоузел. Видел не дерево – лес.

Упрямый – от «прежнего» отца. Три неудачные платы – переделал. Четыре сгоревших транзистора – нашёл замену. Фон в динамиках – убрал, перепробовав семь вариантов экранирования. Упрямство целенаправленное: решение есть, нужно только найти.

Добрый – от матери. Генку не задвигал, а поднимал: «Генка сделал микрофон. Генка молодец.» Младших учил: «Серый, не бойся, паяльник не кусается.» Таисию Ивановну терпел – подвиг для шестнадцатилетнего.

И – впервые – доверял. Не полностью (подростки не доверяют полностью – закон природы), но приоткрывал дверь. «Бать, смотри.» «Бать, я сделал.» Каждое «бать» – кирпичик. За два года, в которых отец перестал пить и начал слушать, – дверь приоткрылась. Не нараспашку – на щёлку. Но – приоткрылась.