Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей - Страница 24

Парочка особо умных вражин зашхерилась за толстой кирпичной стеной складской пристройки. Залегли там, дышат, перегруппировываются.

— Третий взвод, перенос огня на девять часов! — надрывался их командир по рации, но его голос тонул в грохоте.

Наверное, думали, что поймали бога за бороду, спрятавшись за полуметровым кирпичом. Наивные чукотские юноши.

Палец привычно щелкает магазином. Я меняю обычные пули на другие. В ход пойдут спецбоеприпасы. Дорогие, зараза, но в таких замесах они окупают себя десятикратно. Пули с живицей — это смерть, заботливо упакованная в мельхиоровую оболочку.

Фокусирую зрение, направляя живицу в глаза. Магический зрачок легко выхватывает пульсирующие, напряженные контуры аур сквозь преграду. Вон они, голубчики, светятся как новогодние гирлянды.

Короткая очередь! Ствол винтовки выплевывает ослепительно-изумрудные вспышки. Пули с противным змеиным шипением вгрызаются в кирпичную кладку, прошивая ее насквозь так, словно это мокрый картон. С той стороны стены раздаются сдавленные, полные первобытного, животного ужаса вопли.

— А-а-а-а! Горю! Горю! — заверещал кто-то, катаясь по земле.

— Во славу Рода! За Ярославских! — донесся хриплый, злой рык со стороны наших позиций.

Защитники складов, ободренные внезапным подкреплением и панической суетой в стане врага, ударили с удвоенной силой. Из-за бетонных блоков вылетел ревущий сноп пламени — Яромир расщедрился на «дыхание дракона», превращая парочку мезинцевцев в живые, вопящие факелы.

— За Ярославских! — рявкнул кто-то слева.

Я делаю рывок, Ярик давит из пулемета огневые точки, не давая врагам высунуться, а Мизуки безжалостно вырезает тех, кто пытается обойти нас с флангов. Идеальная машина убийства.

Надо прорываться к своим, пока мезинцевские окончательно не очухались и не стянули сюда тяжелые резервы.

Снова «Рывок»! Пространство привычно схлопывается, хлопок перемещения — и я впечатываюсь плечом за здоровенную деревянную бабину с толстенным промышленным кабелем.

В ту же секунду дерево над моей головой взрывается фонтаном щепок от ответной вражеской очереди.

— Дави их, сука! Дави! Не дай поднять головы! — ревел вражеский пулеметчик, засевший на крыше бытовки. — За Мезинцевых!

Мой личный магический щит жалобно звякнул, вспыхнув тревожным оранжевым, и заметно просел под дикой кинетикой крупнокалиберных попаданий. По зубам резануло противной фантомной отдачей. Терпимо. Главное, что Кольчугу не пробили.

Срываю с разгрузки дымовую гранату, выдергиваю кольцо и кидаю под ноги в сторону бытовки. Глухой хлопок, и то место мгновенно заволакивает густой, едко пахнущий фосфором дым.

Снова на «Ускорении» зигзагами. Стелюсь чуть ли не по самой земле. Рву дистанцию.

Перескакиваю от брошенного желтого погрузчика с пробитым гидравлическим баком к штабелю бетонных плит. Земля уходит из-под ног, бетонная крошка от пуль летит прямо в лицо. Брат не отстает ни на шаг, кроет меня с фланга, как боженька.

Его очереди звучат короткими, злыми аккордами, отсекая любые попытки противника взять меня в прицел. А в клубах дыма то и дело раздаются сдавленные вскрики — это Мизуки продолжает свой танец теней, собирает кровавую дань с врагов.

Вот и бытовка. Вот и тот самый пулемётчик. Он не успевает даже матюгнуться, как моя рука проходит на захват и резко дёргает его голову в шлеме назад. Боевой нож убеждает, что стрелять пулемётчик больше не будет.

Сверху видна диспозиция. Нападающие охреневают от нашего вторжения, растерянные, но не собирающиеся сдаваться. Надо их дожать!

— В атаку, ядрёна медь! — вырывается у меня.

Мы врубились в порядки мезинцевских, ломая им всю красивую штурмовую тактику к чертовой матери. Они оказались в классической заднице, зажатые между молотом и наковальней: спереди яростно огрызались злые, израненные, но не сломленные защитники складов, а сзади наводили смертельную суету мы.

Бойня выдалась на редкость тяжелая, потная и грязная. Никакого вам аристократического благородства и красивых дуэлей — сплошное первобытное выживание. Пришлось реально попотеть. Дыхание сбилось в надсадный хрип, пальцы в тактических перчатках стерлись в кровь от постоянной перезарядки и смены позиций. Собственный резерв живицы я выжег почти досуха, опасно балансируя на грани полного магического истощения.

Воздух вокруг непрерывно гудел от рикошетов, свиста осколков и взрывов. Бетон крошился в мельчайшую пыль, забивал глаза, ноздри и противно скрипел на зубах.

— Во славу Рода! За Ярославских!

Тра-та-та-та… Бух! Бах!

Земля под ногами мелкой, тошнотворной дрожью отзывалась на разрывы гранат.

— За Род! Не сдаваться! Идём до конца!

ШШУУУХ! Бах! Тра-та-та!

Воняло так, что вывернуло бы наизнанку любого неподготовленного: горелым мясом, вонючими внутренностями, реками пролитой крови и горящим деревом.

— Во имя Рода! За Ярославских!

Но в какой-то момент этот кровавый, оглушающий угар начал стихать. Люди Мезинцева поняли, что склады им сегодня тупо не по зубам. Потеряв еще с десяток бойцов убитыми, получив кучу тяжелых и лишившись флангового прикрытия благодаря нашей японке, они дрогнули.

— Отходим! Твою мать, оттягиваемся к машинам! — истошно заверещал командир уцелевших штурмовиков. — Тащи раненых, сука, кому сказал! Крой дымами!

Штурмовики начали спешно откатываться. Надо признать, отходили они грамотно, огрызаясь жидким, но кучным заградительным огнем. Злобно матерились сквозь стиснутые зубы и волоком утягивали за собой подранков, оставляя на асфальте широкие кровавые полосы.

Мы с братом, тяжело дыша, наконец-то перемахнули через разбитые, искореженные взрывами ворота к своим. Упали за спасительные бетонные блоки. Ствол моего автомата сизо дымился и раскалился так, что от него при желании можно было прикуривать. В ушах стоял противный, непрекращающийся звон от близких разрывов. Кольчуга Души была на последнем издыхании, готовая схлопнуться в любую секунду.

Рядом, из густой тени от падающего ангара, бесшумно вынырнула Мизуки. На её костюме виднелись пятна крови. Она изящным, отработанным движением стряхнула капли крови с катаны на бетон и убрала оружие в ножны. Никакой одышки. Лишь легкий хищный блеск удовлетворения в узких глазах.

И как я смог одолеть её в своё время? Только если она специально сама поддалась?

Я вытер грязным рукавом едкий пот со лба и посмотрел на брата. Тот устало, но бесконечно довольно скалился сквозь толстый слой черной копоти на лице. Защитники складов вокруг нас тяжело оседали на землю, кто-то стонал, кому-то уже накладывали жгуты, но в их глазах читалась победа.

Главное, что мы выстояли. Склады остались за Ярославскими. А Мезинцев сегодня умоется кровью, захлебнется собственной желчью и будет очень, очень долго считать убытки. Доставка боли прошла точно по расписанию.

Такое в среде аристократов не прощается. Это фактически объявление войны! Причём объявление крайне подлое и бесчестное.

— Гордей, доложи о потерях, — бросил я.

— Будет сделано, — кивнул он и двинулся к командиру подразделения, которое охраняло склады.

Я тем временем достал телефон и попытался набрать отца. Он не отзывался. Гудки проходили, но трубку никто не брал. Когда позвонил домой, то там дворецкий сказал, что Святослав Васильевич ещё не возвращался от императора.

Не очень хорошее дело. Приходится работать самим.

— Потеряно двенадцать человек. Ранено ещё двадцать два, — проговорил подошедший Гордей.

Ядрёна медь! А ведь мы могли и не выдвинуться сюда! Тогда бы положили всех…

— Раненых в госпиталь, мёртвых… Их семьи не останутся без поддержки, — проговорил я.

— Будет сделано! — козырнул Гордей.

— Ну, брат, я тебя всё больше не узнаю. Из мямли превратился в мужика, да ещё со стальными яйцами, — хохотнул Яромир. — Прямо душа радуется за такого брата.

— Я полон сюрпризов, — вздохнул я. — Только вот пацанов жалко.

— Елисей-сан, — проговорила Мизуки. — Я хоцу напомнить — зацем мы присли…