Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей - Страница 51

— Спасибо… — просипел Мезинцев, и его голова снова бессильно откинулась на ковер.

Я молча отвернулся, глядя на тяжелые дубовые двери кабинета. Суд чести был завершен. Мой Род стал сильнее, а одним предателем в Империи стало меньше. И пусть на душе было паршиво от запаха крови и детских слез, внутренний ведарь знал точно: сегодня я всё сделал правильно.

— Что касается земель бывшего боярина Мезинцева, то об этом мы поговорим с главой рода Ярославских, — проговорил император. — Все остальные могут быть свободны.

Фух, неужели скоро можно будут выдохнуть и… бухнуться спать? А что? Я заслужил! Ядрёна медь!

Глава 22

Уютный снаружи дом в тридцати километрах от Рубежа внутри превратился в гротескную декорацию фильма ужасов.

Причем режиссер этого безумия явно страдал маниакальной тягой к красному цвету и не жалел спецэффектов. Воздух внутри дома выморозился до ледяного хруста и пропитался тяжелым, густым запахом пролитой крови.

На полу, мебели, стенах и потолке алели пятна побуревшей крови. Волосы и клочки одежды усеивали пол. Где-то белели выбитые зубы.

Посреди этого рукотворного ада, в глубоком кресле-качалке, вольготно устроилась красивая девушка. Её кожа напоминала дорогой фарфор, а длинные светлые волосы лежали на плечах, подобно струям водопада. На белом платье, напоминающем саван, не было ни одного пятнышка. Как будто она вся состояла из чистоты и света.

Девушка закинула стройные ножки на пуфик, некогда обитый веселеньким цветочным ситцем, а ныне густо покрытый липким, подсыхающим багровым налетом. В правой руке покачивался серебристый серп. Его лезвие было настолько острым, что даже при взгляде можно порезаться. С кончика серпа на изуродованный паркет падали тяжелые капли.

Красавица подперла щечку кулачком, не сводя внимательных глаз с экрана старенького пузатого телевизора. Левый угол экрана заляпан смазанным кровавым отпечатком мужской ладони, но зрительницу это нисколько не смущало.

— Вот это попадание! Мясо прожжено! Но Голиаф… он просто отмахнулся! Вы видели⁈ Он что, боли не чувствует? Глаза только налились кровью, как у бешеного носорога!

Из динамиков, надрываясь на всю комнату вещал глашатай Императорской Арены, комментируя Суд чести. Картинка то и дело подрагивала, сыпала помехами, но суть происходящего была ясна как день: огромный Голиаф методично загонял в угол юркого, изворотливого пацана.

— Голиаф прыгнул! Вы видите? Видите? Какая же скорость! Кулаки, ноги, колени! Он превратился в мясорубку на реактивной тяге! Елисей уклоняется, блокирует, уходит! Но это выматывает! Прямо отсюда я вижу, как это выматывает! Такой бой требует отличной физической подготовки! И у Голиафа с ней всё очень хорошо! — всё также бодро комментировал глашатай.

— Ну же, милый, не тяни… Заканчивай с ним, — промурлыкала беловолосая. Её голос прозвучал так, словно кто-то медленно ломал тонкий весенний лед тяжелым сапогом. — А знаешь, почему у этого здоровяка стальная челюсть? Он однажды посмел мне перечить! Но он всё же родной сын, поэтому я ограничилась только челюстью. И запретила её восстанавливать. Пусть знает, за что получил это наказание и помнит о нём всегда, чтобы впредь такого не повторять!

Она на пару мгновений отвернулась от экрана, переведя взгляд в дальний угол комнаты.

Мальчишка лет семи, в перепачканной сажей и кровью пижаме, сжался в дрожащий комок на полу. Он прижимался к огромной глыбе льда.

Внутри этого прозрачного монолита, застыв, как насекомые в доисторическом куске янтаря, находились мужчина и женщина. Их лица были искажены последним, немым предсмертным воплем. Широко распахнутые, остекленевшие глаза родителей сквозь толщу льда с ужасом смотрели на своего сына, словно пытались защитить его хотя бы этим мертвым взглядом.

У босых, посиневших от жуткого холода ног ребенка, выгнул спину дугой и выпустил все когти здоровенный рыжий кот. Обычный деревенский мышелов, он сейчас превратился в сгусток концентрированной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом, а в желтых, немигающих глазах горела такая отчаянная ненависть, что, будь он размером с тигра, не задумываясь вцепился бы незваной гостье прямо в белоснежную глотку.

— Не скули, мелочь. Прекрати хныкать, — небрежно бросила девушка. В её темных глазах не отразилось ни капли сострадания. Лишь ледяная пустота. — Сделанного уже не воротишь. Твои родители не захотели дать мне посмотреть всего лишь обыкновенный матч. И что? И теперь они — искусство. Холодное, идеальное и, что самое главное, очень тихое.

Она грациозно потянулась, поправила складки своего савана.

— Знаешь, в одном мире мои верные подопечные очень любили оставлять человеческих детенышей «на сладкое», — доверительно, словно делясь рецептом пирога, продолжила она. — Сначала они уничтожали вожаков человеческой стаи, потом расправлялись с теми, кто послабее, а детей всегда оставляли напоследок. И я, признаться, их прекрасно понимаю. Животный, липкий страх у детей… он придает мясу особую, терпкую пикантность. И я тебя приберегла именно для этого. Чтобы с удовольствием закусить после того, как наслажусь волнительным боем. Так что утри сопли и болей за моего мальчика активнее, если хочешь дожить до ужина. До моего ужина!

Мальчишка сдавленно всхлипнул, спрятал лицо в грязных ладошках, и худенькие плечи затряслись в беззвучном, надрывном рыдании. Рыжий кот в ответ на слова беловолосой издал низкий, утробный, вибрирующий рык.

— Ого, вы видите? Какой удар по скуле! Кровь брызнула на песок! Первая серьёзная рана! Кольчуга Души пробита⁈ Как? Что за мощь? Что за чудовище этот Голиаф⁈

— О, гляди, гляди! Началось! — вдруг с детским восторгом воскликнула гостья, резко подаваясь вперед. — Сейчас начнется самое интересное! Мой сын, мой Голиаф, сейчас закопает этого наглого щенка. Раскатает его в тонкий, кровавый блин!

На экране мутант Мезинцева, ревя от ярости, занес чудовищную лапу для сокрушительного удара. Девушка радостно, заливисто рассмеялась, обнажив в хищном оскале идеально белые, острые зубы. Мальчишке-противнику каким-то чудом удалось увернуться.

Но по мере того, как разворачивались события трансляции, её торжествующая улыбка начала медленно, словно тающий на солнце снеговик, сползать с лица, сменяясь гримасой искреннего недоумения.

Когда худой мальчишка на экране вдруг быстрым, текучим движением оказался под летящей тушей гиганта, а из-под челюсти непробиваемого Голиафа вырвалась ослепительная вспышка белого, очищающего пламени, беловолосая рывком вскочила с кресла.

— Нет! Это невозможно… — прошипела она, не веря своим глазам.

На зернистом экране Елисей тяжело поднялся на ноги. Он стоял, покачиваясь, стряхивая дымящуюся кровь со своего клинка. А её непобедимый сын, её идеальный инструмент разрушения, рухнул на песок и остался лежать бесформенной тушей.

— Да чтоб тебя разорвало! — истерично взвизгнула девушка.

Температура в комнате понизилась еще на пару десятков градусов, так что обои на стенах с сухим треском покрылись морозной коркой.

— Победа! Это невероятная победа! Господа, мы с вами только что оказались свидетелями невозможной битвы и сокрушительной победы…

Девушка резко взмахнула серпом. Дугообразная волна ледяного воздуха сорвалась с лезвия, пересекла комнату и ударила точно в центр несчастного телевизора.

Экран взорвался снопом бенгальских искр. Кинескоп лопнул с оглушительным, жалобным звоном, осыпав старенький ковер сотнями острых осколков. Из него вырвались клубы едкого дыма.

Мальчишка в углу вскрикнул, инстинктивно закрывая голову руками и вжимаясь в ледяную глыбу. Рыжий кот подпрыгнул на месте всеми четырьмя лапами, зашипел так, словно пробили шину огромного грузовика.

— Да что же это такое? Я столько сил потратила, чтобы выдать Голиафа за человека! Столько влила в него энергии, чтобы он научился регенерировать и… Какой-то мальчишка победил моего титана? А ведь князь говорил, что Голиаф играючи справится с ним! Что это только разминка для…