Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий - Страница 10

Снаружи мир выглядел… просторнее.

Сразу за забором расположился узкий, захламленный пустырь: обломки кирпича, гнилые доски, старая тележная ось, покрытая ржавчиной. Дальше — канава с мутной водой, поверх которой лежала толстая, вязкая пленка. Над канавой клубился рой комарья. По другую сторону поднимались кривые заборы соседних дворов, где‑то торчали вялыми свечками редкие деревья.

Запах здесь был другой. Все тот же Петербург бедных окраин, но с примесью буйной растительности: влажная трава, болотная тина, терпкая горечь сорняков. После спертости приютского двора это казалось почти свежестью.

— Вот, — Мышь, присев, принялась быстро показывать в разные стороны. — Там крапива, там репей… а вон там, у канавы, что‑то воняет. Как по мне, туда лучше не соваться.

Я поднялся, осторожно расправив побитое тело, и двинулся вдоль забора, присматриваясь. Зрение у Лиса было довольно острым: различало цвета и формы гораздо лучше, чем мое прежнее, испорченное долгими годами работы при тусклом свете.

Полынь нашлась первой.

Она росла чуть поодаль от канавы — серо‑зеленые кустики с резными листочками и характерным тусклым оттенком. Достаточно было провести пальцами, потом поднести к носу — горький, узнаваемый запах подтвердил догадку.

— Это трогать нельзя, — уверенно заявила Мышь, заметив, что я тянусь к следующему кусту. — Над ней бабы шепчут, чтоб мужики не пили. Полынька горька, стопка пуста… — начала заунывно декламировать она.

— Для этого ихним мужикам нужна не полынь, а совесть, — перебил я Мышь я и уверенно сорвал несколько верхушек. — А нам она понадобится, чтобы вывести нагноение.

Я брал только молодые, мягкие концы побегов — там было больше эфирных масел и меньше грубой клетчатки. Листья складывал на подол рубахи.

Мята нашлась чуть дальше, у самой кромки канавы.

Когда‑то, видимо, сюда выкинули корешок из кухни — и он прижился. Возле грязных, масляных пятен воды, среди густой травы торчал пучок ярко‑зеленых листьев с зубчатым краем. Стоило мне наклониться, и в нос ударил знакомый, свежий аромат, словно бы совсем не отсюда, не из этого зловонного уголка.

— Фу, она ж на грязной жиже растет, — Мышь с отвращением передернула плечами.

— Грязь — снаружи, сила — внутри, — привычно отозвался я. — Мы же не сырое болото глотать будем.

Я выбрал несколько верхних веточек, стараясь не вырывать растения с корнем. Если повезет, они проживут еще одно лето. Если нет — ну что ж, пустырь вырастит другие.

Подорожник я брать не стал — его запасов пока хватало. Из трав на сегодня этого было достаточно: полынь — горечь, которая подсушит воспаление, мята — прохлада и местное обезболивание. И то, и другое может работать без магии. При этом надо учитывать, что в этом мире у растений есть еще и характер. У полыни характер жестокий, у мяты — успокаивающий. Их можно заставить работать вместе, если правильно «познакомить».

Так, что там дальше?

Подорожник добавит заживляющие свойства. Чеснок с крапивой усилят антисептику. Соль и уксус вытянут гной и снимут часть опухоли. Зола с углем заберут лишнюю влагу. Жир даст основе держаться.

Теперь открытым оставался только вопрос жира.

За забором, понятно, ни сало, ни масло не росли. Жир можно было взять только там, где его истребляли до последней капли — на кухне.

— Полынь есть, мята есть, — подытожил я, поправляя подол рубахи, чтобы травы не вывалились. — Осталось самое вкусное — жир.

— От котла? — Мышь скривилась.

— От котла, — подтвердил я. — За ужином, после раздачи, когда Фрося отвернется. Мне нельзя туда сейчас лишний раз соваться, а вот ты… — я выразительно посмотрел на нее.

Она всплеснула руками.

— Да сколько можно! — зашипела. — Туда, сюда… Я что, коза‑дереза?

— Ты — самая маленькая и самая незаметная, — спокойно ответил я. — Это сейчас ценится выше, чем сила.

Я протянул ей плошку.

— Смотри. В конце ужина, когда народ потянется сдавать грязную посуду, ты встаешь поближе к котлу. Как только кухарка отвлечется или уйдет в кухню, подходишь и быстро черпаешь по стенкам. Там остается налет. Его не используют, и он просто засыхает. Его и соскребешь вот этим… — я подал ей тонкий обломок деревяшки, который подобрал по дороге: обтесанный, гладкий, вроде бы ни на что не годный.

— А если Фрося все-таки заметит? — испуганно спросила Мышь.

— Скажешь, что хочешь помочь миски помыть, — отозвался я. — Фронт работы у нее большой, лишние руки не помешают. Только не жадничай: если будешь выскребать так, будто хочешь съесть весь котел, сразу спалишься.

Мышь фыркнула, но в глазах у нее снова мелькнул азарт. Воровство ради выживания было здесь не только привычным видом спорта, но и единственным доступным развлечением.

— А ты? — подозрительно спросила она. — Куда опять попрешься?

— Я — никуда, — честно ответил я. — Мне надо, чтобы меня лишний раз не трогали. Быстро все схомячу и пойду валяться на нарах, изображать побитую собаку. Заодно подумаю, какую «изюминку» добавить в полоскание для Кирпича.

— То есть ему — лучшее? — мгновенно нашла повод возмутиться Мышь.

— Наоборот. Ему — самое горькое, — поправил я. — Чтобы надолго запомнил, сколько стоит чужой труд.

Она задумалась на секунду, потом кивнула:

— Ладно. Только если меня Фрося поймает — скажу, что это ты велел.

— Это будет твоя главная и последняя ошибка, — холодно заметил я. — Так что постарайся не облажаться.

Мышь испуганно глянула на меня и, нервно сглотнув, кивнула.

Глава 5

Мы вернулись во двор тем же путем. На этот раз пролезать в щель было еще сложнее — мешали собранные травы. Но по итогу я все-таки протиснулся. Мышь — тем более. Доску мы тут же вернули на место.

Ужин должен был вот-вот начаться, но мы все-таки успели спрятать полынь и мяту в моем закутке, под той же доской, где уже лежали все остальные запасы. Плошка и камень также ждали здесь своего часа.

После поспешного и скудного перекуса я поплелся в спальню, завалился на свои нары и некоторое время лежал, глядя в щель между досками потолка. Внутри у меня все тянуло, ломило, но дыхание было уже более ровным. Снадобье, которое я готовил для нас с Мышью, помогало.

Затем я прислушался к звукам приюта: звяканье чего-то металлического о стенку котла, голос Фроси — визгливый, но уверенный, скрежет половника, детский гул — все было, как всегда.

И среди этого — осторожные, почти неслышные шаги Мыши. Я уже начинал различать ее походку на фоне общей какофонии — легкая, быстрая, но с паузами: юркая девчушка вечно оглядывалась.

Минут через двадцать после окончания ужина, она показалась в дверях спальни с видом человека, который только что отбыл каторгу и возвратился живым. Ее кисти скрывались в широких, рваных рукавах. Судя по всему, там и была припрятана моя плошка с жиром.

Я сполз с нар, делая вид, что иду к бочке с водой, и перехватил Мышь на полпути. Мы без слов развернулись и поспешно направились к нашему закутку.

На месте, с гордым видом победителя, Мышь поставила плошку на землю.

Я глянул на ее добычу: по дну посудины был размазан добротный слой сероватого жира, кое‑где с желтыми прожилками. Запах был… специфический: дешевое мясо, вода, в которой долго и упорно варили неизвестно что, и легкая нотка прогорклости. Но для основы мази это вполне сгодится.

— Фрося меня заметила, — выдохнула Мышь, когда немного успокоилась. — Я уж думала… Но она только и сказала, мол, ладно, шустрая, помогай вытирать посуду, и тряпку мне всучила. Я пока терла, ловила моменты и соскребала. — Она едва заметно улыбнулась. — Ты бы видел, сколько там было! Я еле остановилась.

— Умничка. Хорошая работа. — На моем лице промелькнула сдержанная улыбка.

Я внимательно осмотрел наши запасы: плошка со слоем жира, камень‑пестик, кучка золы под стеной. Подорожник, крапива, полынь, мята. Узелок с солью. Маленький кувшинчик уксуса. Два зубчика чеснока.