Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий - Страница 21

— Батюшка… а это… — я кивнул на перстень.

Настоятель мгновенно убрал руку под стол, будто я увидел что-то неприличное.

— Это не твое дело, — сказал он жестче.

— Конечно, — покорно ответил я. И тихо добавил: — Я просто не хочу, чтобы меня снова «вразумляли».

Он посмотрел на меня долго, оценивающе.

Потом встал и подошел к шкафу. Достал оттуда маленький сверток.

— Хлеб, — сухо произнес он. — Только никому не говори, откуда он у тебя.

И это было важнее всего: тайный дар всегда порождает зависимость. Он уже начинал строить из меня «своего личного» сироту.

Я взял сверток обеими руками, как положено мальчишке. Но внутри с удовлетворением отметил другое: я только что показал ему, что его лицензированная магия не всесильна. И сделал это так, что он не сможет никому настучать на меня, не признав при этом, что применил внушение с превышением допустимых норм.

Мой принцип сработал: чужая сила, чужая инфраструктура, чужой регламент стали моими рычагами.

— Иди, — сказал настоятель. — И запомни: если ты и правда особенный, это не повод гордиться. Это повод молчать.

Я поклонился и направился к двери.

У порога я на секунду остановился и аккуратно, незаметно прислушался к эфиру. И сразу понял еще одну вещь: в кабинете настоятеля был отдельный узел подпитки, мощнее общего приютского. Под полом, ближе к иконам. Там стояла реликвия или кристалл, на котором держалась половина местных чар.

Значит, один из следующих шагов мне тоже ясен.

Сегодня я выжил и получил крышу чуть повыше.

Завтра я найду доступ к этому узлу.

А послезавтра у «Никодимовской ямы» может появиться новый хозяин.

Глава 9

Я вышел из кабинета настоятеля с тем же видом побитого щенка, с каким в него входил. Разве что внутри теперь что‑то тихо урчало. Но не от голода, а от удовлетворения.

В руках у меня был сверток с хлебом. В рукаве — проволочный ключ, нагретый от недавнего разряда. В голове — новая схема приютской сети, с жирной точкой там, где под полом кабинета располагался узел подпитки.

Семен ждал меня в коридоре.

Он пытался держать себя так, будто у него все под контролем, но рука, которой он опирался на косяк, все еще подрагивала. Взгляд метался — ко мне, к двери, к перстню настоятеля, руку которого он краем глаза ухватил, когда я выходил из кабинета.

— Ну? — рявкнул он, но голос прозвучал глуше обычного. — Че тебе батюшка сказал?

Я пожал плечами, стараясь, чтобы жест вышел по подростковому неуклюжим.

— Сказал, что я буду при нем, — прозвучал мой тихий ответ. — Послушником. Писать, считать… помогать.

Семен замер.

— При нем? — переспросил он, не веря своим ушам.

— И что… — я чуть понизил голос, — что вам лучше лишний раз меня не трогать. Он и так заметил… — я взглядом указал на свои синяки, — как вы перестарались.

Семен побледнел еще больше. На секунду его лицо стало почти белым под тусклой щетиной.

— Врешь, — выдохнул он, но в интонации не было уверенности. — Ничего он такого не говорил.

— Можете сходить спросить, — пожал плечами я. — Я подожду.

Он дернулся, как от пощечины. И, похоже, тут же понял, что этот вариант для него явно не подходит. Из двух страшных вещей — моего ведьмачества и недовольства настоятеля — в его маленьком и узком мирке второе было гораздо опаснее.

— Ладно, — процедил он. — Посмотрим, сколько ты у нас тут протянешь, умник.

Но рука его ко мне так и не притронулась. Он развернулся и двинулся вперед, к спальне, грохоча сапогами по полу чуть сильнее обычного, чтобы хоть немного сохранить лицо.

Я вернулся в общую спальню не побежденным, но и не победителем. Скорее — чужим.

Когда мы вошли, все разом притихли.

Те, кто сидел на нарах, делали вид, что ковыряются в ногтях или поправляют свои тряпки, но взгляды невольно скользили в мою сторону. Кто‑то шепнул: «к настоятелю водили», «живой вернулся». Кто-то неприязненно хмыкнул: «ведьмак».

Я прошел мимо, не реагируя, словно ничего не произошло. Незаметно перекинул сверток из-под рубахи себе под подушку — хлеб пока был только моим. Но предназначался не только для меня.

Мышь высунулась из‑за нар, будто настоящая полевка из норки — носом вперед.

— Ну? — прошептала она, когда фигура Семена исчезла из поля зрения. — Тебя… не сослали в рудники?

— Как видишь, пока нет, — ответил я таким же шепотом. — Буду при настоятеле.

Глаза у нее округлились.

— То есть… с бумагами? — в ее мире это звучало почти как «на троне».

— С бумагами, — кивнул я. — И, возможно, с ключами.

Последнего она не поняла, но запах выгоды уловила. Глаза у нее сузились, взгляд стал еще внимательнее. Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент приютский колокол прозвонил общий сбор на утреннюю молитву и завтрак.

Кирпич объявился чуть позже, когда нас уже погнали на работу — кого на двор, кого на кухню, кого в мастерские. Утреннюю дозу полоскания он забрал еще вчера вечером, слив ее в неизвестно где раздобытую бутылку.

Опухоль на его щеке заметно спала. Не полностью, конечно, но от ярко‑красного флюса остался лишь плотный опухший валик. Лицо все еще было перекошено, но взгляд — уже ощутимо трезвее.

Он перехватил меня у выхода во двор, как будто бы случайно.

— Ну что, лекарь, — произнес он негромко, чтобы Семен, стоящий у двери, не услышал, — ночью не сдох, зуб не вывалился.

— Уже хорошо, — ответил я. — Как боль?

— Еще есть, — признал он. — Но… не рвет. Раньше, как отдаст в висок — хоть волком вой. Сейчас тупо ноет. И спал. Два раза просыпался, но не от того, что зуб ломило, а по привычке.

Это была высшая похвала.

— Продолжим, — коротко произнес я. — Три дня еще — и сможешь даже яблоком хрустнуть. Только не сразу.

Он поморщился.

— На яблоки еще заработать надо, — буркнул он. Секунду помолчал, а потом вдруг добавил, отводя взгляд: — И да. Я своим скажу, чтоб тебя… — он поискал подходящее слово, — меньше дергали. Пока ты мне нужен.

— Уже неплохо, — кивнул я. — Скажи еще, что меня к настоятелю перевели. Пусть знают, что, если кто меня сильно помнет, настоятель вопросы задавать начнет. А вопросы сверху здесь никому не нужны.

Кирпич удивленно хмыкнул.

— Ишь ты, тонко режешь, — заметил он почти с уважением. — Скажу. Только учти, Лис… — он ткнул мне пальцем в грудь, едва не поставив там новый синяк, — если зазнаешься — сам первым по лестнице полетишь. Я таких «особенных», знаешь где видел.

— А я таких «вожаков», — спокойно ответил я. — Вчера один такой меня убить пытался. Не срослось.

Кирпич на секунду потерял дар речи. Затем угрюмо ухмыльнулся, поднял кулак и… нехотя опустил обратно.

— Вали отселе, червь бумажный, — толкнул он меня рукою в плечо, да так, что я отлетел. — Пока я добрый.

Меня действительно ждала другая работа.

Вместо того, чтобы таскать ведра или разгружать повозки приказчиков, меня отправили помогать при канцелярии. Официально — за старательность и «некоторые способности к грамоте». Неофициально — чтобы убрать с глаз Семена раздражающий фактор, но при этом продолжать держать под надзором.

Меня посадили за маленький столик, выдали гусиное перо, простую железную перочистку, чернильницу и стопку сероватой, шершавой бумаги.

— Писать умеешь? — насмешливо спросил помощник настоятеля, сутулый парень в сером, не то монах, не то писарь.

— Немного, — уклончиво ответил я.

«Немного» означало, что я писал каллиграфией, которой учили сына дворянского рода, быстро, без клякс, помнил все уставные формы и даже пару древних стилей. Но показывать это сразу было бы глупо.

Мне дали образец — расписку о выдаче пожертвования: «Принято от купца такого‑то столько‑то ведер крупы для потреб сирот…» и велели переписать.

Я вывел первую строку нарочито неровно, будто вспоминая буквы. Вторую — чуть ровнее. К третьей рука якобы вспомнила правильный наклон и пропорции, но с легкими огрехами, которые мог бы допустить смышленый мальчишка, учившийся у какого‑нибудь полуграмотного дьячка.