Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий - Страница 4

Константин Радомирский умер. Но его знания, его гений, его жажда справедливости — живут. В теле приютского мальчишки по кличке Лис.

Я недобро ухмыльнулся разбитыми в кровь губами.

Что ж, Ваше Императорское Величество. Вы совершили ошибку.

Вы убили меня один раз. Второго шанса у вас не будет.

Глава 2

Я осторожно перекатился на бок. Мне было хорошо известно, как просто при подобном движении проткнуть себе легкое обломком ребра. Боль вспыхнула, но уже не ослепляющим белым пламенем, а мутным, вязким жаром. Значит, кости, похоже, целы… Максимум — небольшие трещины. Но была и плохая новость: что-то внутри меня все еще булькало и хрипело.

Я осторожно провел по груди рукой — легкой, неказистой, чужой. Нашел ребром ладони грудину, прощупал межреберья. Дыхание — верхнее, поверхностное. Так и нужно. Дышать глубоко пока не стоит. Для начала следует еще раз убедиться, что все ребра на месте. Низ живота тянет болью, но острой отдачи нет — печень, селезенка, похоже, тоже в норме. А вот голова гудит, как после неудачной попытки войти в глубокий эфирный транс.

Профессиональный интерес к собственным травмам — одно из немногих удовольствий, доступных ученому в любой ипостаси.

Ладонь невольно скользнула выше, к ключице, к шее, потом опустилась чуть ниже, к груди. Я на миг застыл. Кожа под рубахой обожгла пальцы. Не жаром лихорадки — чем-то другим.

Там, где у Константина Радомирского должна была красоваться метка Магической печати, на теле Лиса чувствовалось слабое, но вполне отчетливое излучение. Не эфирное в обычном понимании — глубже, как тонкий отзвук в самой структуре души.

Феникс. Девятая печать.

Я прикрыл веки, сконцентрировался, протянул к этому ощущению тончайшую ниточку внимания. В ответ — едва слышный шорох. Как если бы где-то в глубине меня, в неприступном архиве, перелистнули первую страницу толстой книги.

Образы вспыхнули один за другим, но уже не как хаотичный поток изломанных посмертных видений, а упорядоченные, послушные. Схемы. Рунные цепи. Формулы. Воспоминания всплывали строго по тем разделам, на которые я мысленно указывал.

Работает.

Не так, как я рассчитывал — я-то мечтал о полноценном резервировании личности с возможностью восстановления тела. Получилось… нечто иное. Но результат бесценен: мои знания были не просто спасены — они были аккуратно упакованы и встроены в эту юную, измотанную оболочку без перегрузки неокрепшего мозга.

Я ухмыльнулся. Думаю, если бы меня сейчас кто-нибудь увидел, то сказал бы, что я окончательно спятил: полуживой подросток с окровавленным лицом, с побитыми до синевы ребрами, и с абсолютно довольной усмешкой.

Ладно. С печатью разобрались. Она есть. Она жива. Значит, у меня теперь уже точно есть доступ к собственной памяти, а не только к тому, что успело подкинуть тело Лиса.

Кстати, о нем.

Я осторожно коснулся лбом темной, замызганной доски пола, позволяя боли немного усилиться. Это всегда помогало сосредоточиться на глубинных вещах. Где-то в тени сознания, как пугливый зверек, жался тот, чье место я занял.

— Лис, — мысленно позвал я. Без приказа, без магического нажима. Легко и ненавязчиво. Как человек зовет хорошего знакомого.

Сначала — тишина. Потом, на самом краю, шорох. Образ: быстрые ноги, скользящие по мокрой мостовой. Темный двор. Свист. Рука, ловко ныряющая в чужой карман. Смех. И тут же — крик. Хруст. Удар в бок. Черная боль. И отчаянная, звериная мысль: «Не-ет! Не сдохну! Лис не сда…»

Оборвалось.

Он был слаб. Слишком слаб, чтобы выдержать удар печати Феникса, от которого я — подготовленный к эфирным нагрузкам опытный маг — лишь на время потерял сознание. Душа Лиса только что оторвалась от тела и ушла. Почти вся. Оставив после себя лишь тонкий отпечаток — набор привычек, инстинктов, несколько самых свежих воспоминаний. Бессистемных, но… полезных.

Я позволил этим обрывкам скользнуть ко мне. Аккуратно, не смешивая их с собой, не пытаясь стать Лисом. А всего лишь стараясь понять, как он жил, с кем говорил, кого боялся.

Картинки пошли одна за другой.

Сырая улочка у Обводного канала. Вывеска: «Благотворительное заведение святого Никодима для обездоленных детей». В народе — просто «Никодимовская яма». Монахи в выцветших рясах, смотрители с палками, кухарка с глазами-щелочками, в которых отражалось снисходительное презрение ко всем сиротам.

И еще — лица детей.

Тощая девчонка с затравленным взглядом и густой русой челкой, вечно заправленной за ухо — Мышь. Потому что может протиснуться в любую щель. Парень помладше, хромой, с самодельной клюкой — Костыль. Еще один, с громким хриплым голосом и рваной ухмылкой — Тим. Несколько старших, уже почти взрослых, тянущихся к городским шайкам. И он — Лис. Русая пакля волос, серые глаза с прищуром и привычка все время считать: шаги, удары, куски хлеба.

Он зарабатывал для себя. И для некоторых других. Карманы на Сенной, яблоки с лотков, куски хлеба с барских столов, если повезет проскользнуть на кухню богатого дома вместе с носильщиком. Иногда — передача писем, не слишком законных. Впрочем, приюту до этого особого дела не было, пока часть добычи оседала в кармане надзирателя.

Надзирателя звали Семен Филаретович, но для всех он был просто Семен. Или, шепотом, — Гаденыш. Когда никто из взрослых не слышал.

Я открыл глаза.

Мимо, стараясь не смотреть в мою сторону, протащилась чахоточная фигурка — один из младшеньких, то ли Петька, то ли Васька: у Лиса в воспоминаниях такие путались. Потом в дальнем углу кто-то тихо заскулил во сне. Вонь от котла усилилась — значит, скоро будут разливать баланду. Живот отозвался пустой, глухой болью.

Я медленно перевернулся на спину, стараясь не застонать. Доски уперлись в лопатки. Где-то над головой из щелей пробивались тонкие струйки света — утро понемногу набирало силу. Я пригляделся повнимательней. По углу луча определил местонахождение приюта: примерно юго-запад. Значит… Если я правильно помню план Петербурга, приют Никодима должен находиться где-то в районе Обводного, ближе к Нарвской заставе. Там фабрики, заводы, дешевые трущобы. И… множество мест, где можно затеряться. А также добыть то, что мне нужно.

Империя построила целый подземный пласт, на котором держится ее благополучие. Уголь, руда, рабочие руки. Я собирался использовать этот пласт как стартовую площадку.

Тем временем Петербург просыпался и начинал жить своей обычной жизнью: маги, министры, дирижабли, каналы… и приют, где четверть детей умрет зимой от холода и чахотки, а остальные уйдут в никуда, растворившись в подворотнях, фабриках и рудниках.

Систему нельзя починить, не заглянув под обшивку. Император сам швырнул меня сюда. Благодарить его за это я не собирался — но использовать подарок намеревался до последней крошки.

Для начала — выжить.

Я снова втянул в себя воздух, на этот раз чуть глубже, чем до этого. Выдыхая, осторожно, по капле, направил эту струйку вместе с теми жалкими остатками эфира, что крутились в помещении, в простейшее, почти детское упражнение: стабилизация дыхания, снятие поверхностного спазма.

Когда-то я показывал его студентам-первокурсникам, которые после первых же опытов с эфиром выбегали из лаборатории зеленые, с головной болью и металлическим привкусом во рту. Тогда это казалось такой пустяковиной.

Сейчас — было жизненно важно.

Баланс на лезвии ножа: дать легким чуть больше пространства, но не спровоцировать кровотечение в поврежденных тканях. Я ощущал свои внутренности лучше, чем некогда чувствовал сложнейшие механизмы. Тело — тоже машина. Гораздо более капризная, но подчиняющаяся тем же принципам.

Пять вдохов. Пять выдохов. Пот выступил на лбу. Вкус ржавчины во рту стал чуть менее навязчивым. Хрип — немного тише. Хорошо. Больше пока не стоит — слишком мало ресурсов.

С улицы донесся звон колокола — глухой, надрывный. Время вставать на молитву. Для некоторых — в прямом смысле: детей сгоняли в общую комнату, заставляли брякаться коленями на холодный пол, пока монах бубнил над ними свои заученные фразы.