Мой сосед — вампир (ЛП) - Левин Дженна - Страница 15

Потому что эти посылки… Ну.

Они были особенные.

С тех пор, как я переехала, пришло уже шесть — все с одним и тем же обратным адресом: отправитель E. J. из Нью-Йорка. Адрес был выведен витиеватым, цветистым почерком, очень похожим на аккуратный, красивый почерк самого Фредерика, только чернила всегда были кроваво-красного цвета.

Формы и размеры посылок различались, но каждая была завернута в безвкусную цветастую бумагу, напоминавшую мне декор бабушкиной квартиры во Флориде. Некоторые источали странные запахи. Одна, казалось, дымилась. А в другой, клянусь, что-то шипело.

Наверное, это были просто оптические иллюзии. Ну не может же почта доставлять что-то действительно горящее… или живое. Вроде змей.

И пусть посылки были адресованы Фредерику, а не мне — и их содержимое явно не моё дело, — раз он до сих пор ничего не объяснил в записках, я решила, что спрошу его напрямую при следующей встрече.

Когда бы она ни произошла.

— Хорошая у тебя была жизнь, — пробормотала я с извиняющейся ноткой, глядя на картину с охотничьей сценой в своей спальне.

Мне было немного жаль снимать её со стены и заменять своими работами. Не её вина, что она такая уродливая — кто-то когда-то вложил в неё немало усилий. К тому же она явно была очень старой, и я задумалась, не это ли имел в виду Фредерик, когда говорил о семейных реликвиях.

Но так или иначе, теперь это была моя спальня, а картина — чистый кошмар.

Я осторожно сняла её. Похоже, она провисела здесь долгие годы — краска под ней была на полтона темнее матового кремового цвета остальной стены. Я подняла первый из трёх небольших холстов, которые собиралась повесить на место Стародавней Охотничьей Компании, и улыбнулась, вспомнив чудесную неделю, когда я их писала.

Мы тогда отдыхали в Согатаке, и Сэм всё подшучивал надо мной за то, что я половину пляжного отпуска провела, собирая мусор на берегу. Но он никогда не поймёт, каково это — превращать чужой хлам в искусство, которое переживёт нас всех.

У меня не было важной работы юриста, как у него, — но через своё искусство я высказывалась. И оставляла свой след.

Я взяла молоток, подтащила к нужному месту антикварный стул, который, казалось, был ровесником самого Чикаго, встала на него и начала вбивать гвоздь.

После нескольких громких ударов я замерла. Было пять часов.

Я до конца так и не разобралась в распорядке дня Фредерика. Он мог ещё спать? Если да, то стук молотка наверняка его разбудил. А если разбудил, он, скорее всего, выйдет и начнёт читать мне лекцию о важности тишины, пока соседи отдыхают.

Я всё ещё не была готова его видеть.

Я как можно тише положила молоток на пол, надеясь на чудо — что он не услышал.

Но через пару минут дверь его спальни скрипнула.

Чёрт.

— Добрый вечер, мисс Гринберг.

Голос у Фредерика был глубже обычного, густой и сиплый от сна. Я медленно обернулась, готовясь к нотации о том, что в доме живу не только я, и шуметь не стоит.

Он явно только что проснулся — это было видно и по голосу, и по слегка растрёпанным волосам. Но при этом он был одет с иголочки: трёхчастный коричневый костюм в тонкую полоску и кепка Гэтсби. Он выглядел как профессор английской литературы из старого британского фильма, направляющийся читать лекцию о символизме в Джейн Эйр — а не как человек, только что вылезший из постели.

Не то чтобы у меня когда-либо был профессор, который выглядел бы вот так.

Он, к счастью, не начал лекцию о Джейн Эйр. И не уставился на меня так же, как я на него. Вместо этого он нахмуренно рассматривал мои пейзажи с озером Мичиган, стоявшие, прислонённые к стене спальни, будто не понимал, что перед ним.

Руки он скрестил на широкой груди, и мне пришлось очень стараться не думать о том, как эта самая грудь выглядела той ночью. Или как, вероятно, выглядела прямо сейчас под этим слишком официальным костюмом.

— Прости, что разбудила, — сказала я, пытаясь направить мысли в более безопасное русло.

Он махнул рукой.

— Всё в порядке. Но… это что? — он кивнул в сторону моих картин.

— Ты имеешь в виду пейзажи?

— Это… пейзажи? — приподнял брови он и сделал несколько шагов вперёд, будто хотел рассмотреть поближе. — Ты сама их сделала?

Он звучал и выглядел примерно так же озадаченно, как мой дедушка, когда видел мои работы, — но при этом не казался испуганным. Хотя и восхищения на его лице не было. Что, впрочем, нормально: я давно смирилась с тем, что моё искусство — не для всех.

Хотя именно эта серия, пожалуй, была самой «доступной» из всего, что я создавала за последние годы. Здесь хотя бы сразу было понятно, что это озеро Мичиган. И, если честно, после того, как он нахваливал мои дурашливые рисунки в записках, часть меня надеялась, что он поймёт и оценит, что я пыталась сказать этими холстами.

— Да, это мои работы, — подтвердила я, стараясь звучать уверенно, хотя голос всё же дрогнул.

— И ты собираешься повесить их? — он перевёл взгляд на гвоздь, который я только что вбила в стену. — Здесь?

— Да.

— Зачем? — спросил он, засовывая руки глубоко в карманы брюк. Он выглядел искренне сбитым с толку. — Признаю, прежняя картина была устаревшей, но…

— Она была ужасной.

Он посмотрел на меня, и угол его рта чуть дёрнулся в усмешке.

— Справедливо. Она принадлежала моей матери, не мне. Но, Кэсси…

Он выпрямился, покачал головой.

— Да?

— Это мусор, — произнёс он, сделав ударение на последнем слове.

Я нахмурилась. Подобную критику я слышала не раз и давно научилась её игнорировать. Но после того подъёма, который я испытала, узнав о своём участии в выставке всего несколько часов назад, я точно была не в настроении терпеть подобное.

— Моё искусство — не мусор, — сказала я твёрдо, почти вызывающе.

Фредерик снова посмотрел на холст, на этот раз внимательно, будто проверяя, не ошибся ли в своей оценке. Потом покачал головой:

— Но… это же буквально мусор.

Прошла пара секунд, прежде чем я поняла, что он имеет в виду это в прямом смысле.

— А-а… — я внутренне скривилась. — Ну… да, оно сделано из мусора.

Он приподнял бровь, слегка развеселившись:

— Кажется, именно это я и сказал.

Это было не совсем так, но я решила не спорить.

— Да, — пробормотала я, чувствуя, как лицо заливает краска, — ты так и сказал.

— Я не понимаю, — он снова покачал головой. — Судя по тем частям этой… сцены, что не покрыты отбросами, и по твоим рисункам в наших записках, я знаю, что ты талантливая художница. Возможно, мои взгляды старомодны, но я просто не понимаю, зачем тратить время на создание вот этого.

Он пожал плечами.

— Искусство, к которому я привык, обычно более…

Я прищурилась:

— Более что?

Он прикусил губу, будто подбирая слова:

— Приятное для глаза, полагаю. Пейзажи. Девочки в белых кружевных платьях, играющие у речки. Миски с фруктами.

— Это тоже пейзаж, — указала я. — Пляж и озеро. Природа, между прочим.

— Но он весь в мусоре.

Я кивнула:

— Моё искусство — это сочетание найденных предметов и изображений, которые я рисую. Иногда то, что я нахожу и включаю в работу, — буквально мусор. Но я считаю, что мои картины — это больше, чем просто мусор. В них есть смысл. Эти холсты — не просто плоские, безжизненные изображения. Они что-то говорят.