Мемуарный клуб - Вулф Вирджиния - Страница 1

Вирджиния Вулф

Мемуарный клуб

Заметка от переводчика

Три представленных здесь эссе Вирджинии Вулф (1882–1941) были написаны для так называемого Мемуарного клуба[1], вновь объединившего в марте 1920 года тринадцать участников «Старого Блумсбери» после Первой мировой войны: Ванессу и Клайва Белла, Леонарда и Вирджинию Вулф, Дезмонда и Молли Маккарти, Адриана Стивена, Мейнарда Кейнса, Э. М. Форстера, Роджера Фрая, Дункана Гранта, Саксона Сидни-Тёрнера и Литтона Стрэйчи. Друзья периодически собирались на ужин и читали друг другу свои воспоминания. С самого начала они договорились быть абсолютно откровенными, но, как предупреждал Леонард Вулф, «даже в кругу самых близких людей абсолютная откровенность весьма относительна»[2], и в каждом из трех своих текстов Вирджиния, кажется, лишь «играет с аудиторией»[3]: она честна, но не откровенна; эмоциональна, но не сентиментальна; умна, но несерьезна; изящно поверхностна, но вдумчива и проницательна.

В первом эссе писательница возвращается к своему детству в викторианском доме на Гайд-парк-гейт, где прошли ее ранние годы под опекой отца и старших единоутробных братьев и сестер в атмосфере строгих порядков и семейных драм, которые разыгрывались за дверями гостиной дома Стивенов. Написанный почти за двадцать лет до ее мемуаров «Зарисовка прошлого» (1940), этот очерк фактически продолжает повествование о семье Стивенов с того же момента, на котором Вирджиния остановилась в «Зарисовке», то есть после смерти единоутробной сестры Стеллы, но до смерти ее отца в 1904 году и переезда Стивенов в Блумсбери. По-видимому, очерк был представлен Мемуарному клубу в период между его созданием в марте 1920 года и 25 мая 1921 года. Существует два его машинописных черновика. Первый состоит из двадцати одной страницы, пронумерованных вразнобой, и содержит большое количество рукописных исправлений Вулф. Во втором, пятнадцатистраничном, новые правки отсутствуют, но учтены все предшествующие. Опубликованный здесь вариант очерка полностью воспроизводит второй черновик, а там, где он заканчивается, следует тексту первого.

Второе эссе, «Старый Блумсбери», переносит читателя в начало XX века, когда после смерти отца семья Стивенов переехала в район Блумсбери. Здесь Вулф описывает зарождение легендарного Блумсберийского кружка – свободолюбивой творческой среды, где она и ее сестра ощутили вкус к интеллектуальной независимости и отказались от условностей викторианского прошлого. Написанный в конце 1921 или начале 1922 года, вскоре после «Гайд-парк-гейт, 22», этот очерк продолжает повествование предыдущего, сразу переходя к жизни в доме 46 по Гордон-сквер. Вулф анализирует истоки «Старого Блумсбери» с позиции человека, выросшего на Гайд-парк-гейт. Ее текст во многом отличается от воспоминаний тех участников, которые получили кембриджское образование еще до переезда в Блумсбери[4]; в свою очередь, истории кембриджских «апостолов» отличаются от рассказов тех (например, Клайва Белла[5]), кто не принадлежал к их кругу. Многочисленные версии о том, где и когда возник знаменитый «Блумсбери» – начался ли он в Кембридже с «Полуночного общества» или c «Апостолов» в 1899-м, с четверговых вечеров на Гордон-сквер в 1905-м или же непосредственно в районе Блумсбери в 1912 году, как полагал Леонард Вулф, – еще раз подчеркивают расплывчатость границ этого круга.

Наконец, в последнем эссе писательница исследует свое отношение к социальным привилегиям и классовым предрассудкам. Очерк «Сноб ли я?» был прочитан членам Мемуарного клуба в период между 27 октября 1936 года – датой последнего визита Вулф к Сивилле Коулфакс в Аргайл-хаус – и февралем следующего года. Машинописный черновик данного очерка, с чернильными и карандашными правками, состоит из тридцати двух листов разного формата, склеенных в брошюру. Письма Марго Асквит (леди Оксфорд) и Сивиллы Коулфакс, включенные в текст, по-видимому, представляют собой вольный пересказ оригиналов.

Вместе эти три текста представляют своеобразную трилогию «моментов бытия» Вирджинии, и их можно рассматривать как наброски к ее поздним мемуарам. В очерках, рассчитанных на узкий круг близких друзей, Вулф позволила себе затронуть и болезненные пласты личного опыта, о которых почти не говорила публично, ни даже в дневниках. В «Гайд-парк-гейт, 22» Вирджиния фактически намекает на факт сексуального насилия, пережитого ею в юности со стороны брата. Однако не стоит ждать мрачной исповеди – Вулф выдерживает баланс между глубокой эмоциональностью и тонкой иронией, ее слог отличает характерная легкость и игривость тона. Мемуарные очерки насыщены яркими бытовыми зарисовками, сменой настроений и голосов, тонкими психологическими наблюдениями. Будучи ценным биографическим источником, живым свидетельством эпохи и внутреннего мира писательницы, очерки Мемуарного клуба не уступают в художественной силе ее известным романам и эссе.

Александр Русинов

Гайд-парк-гейт, 22

Как я уже говорила, гостиная в доме на Гайд-парк-гейт была разделена черными складными дверьми с тонкими малиново-красными линиями. Мы всё еще находились под сильным влиянием Тициана. Обилие плюша, портреты Уоттса, бюсты в нишах, обитых малиново-красным бархатом, только усиливали мрачность помещения, которое и без того было достаточно темным, а летом оно еще и затенялось каскадами девичьего винограда.

Но я хочу рассказать именно о складных дверях. Как семья из девяти мужчин и женщин, одна из которых к тому же была умственно отсталой[6], могла обходиться без таких дверей? Это всё равно что жить без ванной или туалета. Кризисы случались постоянно: увольняли слугу, кому-то разбивали сердце, проверялись бухгалтерские книги, или бедная миссис Тиндалл, по ошибке отравившая мужа, приходила за утешением. По одну сторону двери могла стоять на коленях кузина Аделина [Рассел], герцогиня Бедфордская – ее герцог трагически погиб в Уоберне[7]; миссис Долмеч рассказывала, как застала мужа в постели с горничной; Лиза Стиллман рыдала, что Уолтер Хедлам измазал ей нос мелком для бильярдного кия – «вот что бывает, когда куришь трубку с джентльменами», – и моей матери стоило немалых усилий убедить ее, что жизнь продолжается и что ее девичья невинность от этого ничуть не пострадала.

И хотя по одну сторону дверей было темно и тревожно, по другую, особенно по воскресеньям после обеда, было довольно весело. Там, за овальным чайным столиком с фарфоровой розовой вазочкой, полной пряных булочек, можно было послушать рассказы старого генерала Бидла о мятеже в Индии или мистера Холдейна, или сэра Фредерика Поллока, говорившего обо всем на свете, или старика Ч. Б. Кларка, чьим именем названы три чрезвычайно редких гималайских папоротника, или профессора Вулстенхолма, у которого, если его перебить, из ноздрей мог прыснуть чай с изюмом, после чего он снова погружался в глубокую дремоту – результат употребления веществ, к которым он пристрастился из-за несчастливого брака и безвременной кончины сына Оливера, съеденного акулой где-то у Коромандельского берега. Все эти джентльмены постоянно бывали у нас в гостях, и к ним часто присоединялся былой наставник принца Уэльского – мистер Фредерик Гиббс, чья невозмутимая рассудительность и обширные познания о колониях в целом и Канаде в частности вечно раздражали моего отца, который всегда гадал, не повлияла ли каким-то образом на Гиббса мозговая лихорадка, перенесенная им еще в колледже в 1863 году. Обычно эти пожилые джентльмены ели медленно, засиживались допоздна и, насколько я помню, старались порадовать нас на Рождество любопытными подарками: индийским серебром и сумочками из кожи утконоса.