Апокалипсис Всадника - Рязанцев Никита - Страница 19

8. Батарейки

Мое «не успеем» глохнет в визге тормозных колодок. Машина останавливается у шоссейной обочины подле одинокой фигуры. В раскрытое окно врываются затравленные глаза, вокруг них вырастает широкоскулое обветренное лицо. Выслушав униженную просьбу, Онже грубо одергивает таджика и указывает ему подбородком на заднее сиденье.

Работяге не повезло. Его задержал милицейский патруль, пока тот шел из магазина к своим бытовкам, упрятанным в одном из строящихся элитных поселков. Пока менты везли в отдел, по пути им попалась компания сильно пьяных мажоров. Для лакомого куска не хватило места в машине. Таджика посчитали лишним и выкинули на обочину в нескольких километрах от того места, где изловили. Теперь ему предстоит совершить нелегкий, но увлекательный квест: по памяти найти то место, где он безвылазно проработал последние несколько месяцев.

Мы с Онже переглядываемся, обмениваясь комментариями. Каждый вечер милицейские патрули выезжают на условно законный отлов таджиков. Выискивают их как бродячих животных по рабочим объектам, по садовым участкам, по недостроенным элитным поселкам – везде, где только можно найти. Тех, у кого с документами непорядок (то есть без исключения всех), заметают в отдел. Держат там до тех пор, пока земляки не внесут калым. Слегка бьют, обирают и выпускают обратно на район. На любом человеческом языке это называется «похищение ради выкупа», но на официальном языке казенных фраз и синих печатей это называется «задержание и штраф за отсутствие регистрации».

– Не, ну кинуть-то их можно, не вопрос, – усмехается Онже, возобновляя прерванный разговор. – Что они тебе сделают: ни собственности, ни имущества – ты ж голодранец! С другой стороны, нам теперь история нужна чистая, понимаешь?

Банки взялись за меня со всей кредиторской серьезностью. То и дело звонят домой и шлют суровую корреспонденцию, грозясь судебным преследованием. Спустя пару месяцев доказывания, что я нигде не работаю и ничего за душой не имею, крупнейший заимодавец предложил мне реструктуризацию долга. Суть осталась без изменений: та же сумма, тот же безудержный процент роста, те же непомерные пени. Единственная уступка, на которую согласились мои кредиторы – рассрочка на более длительный срок.

По нашим с Онже прикидкам, вопросы с долгами удастся разрешить за каких-нибудь пару месяцев. Но чтобы подписать договор реструктуризации, необходимо разом, в течение одной недели, погасить всю сумму, что набежала за предыдущий период.

– Слышь, мы хоть правильно едем? – гавкает Онже на пассажира. Тот, оторопело сопя, трет оконное стекло рукавом куртки, будто от этого местность станет более узнаваемой. Выждав с минуту, Онже плавно останавливает машину и требует от таджика исчезнуть. Тот умоляет доставить его на место и обещает щедро вознаградить доброту.

Сжавшись под щедрым потоком брани, бедняга дергается, словно кукла под иглами для ритуальной магии вуду. Чуть не рыдая, жалуется: прежде чем выкинуть из патрульной машины, менты выгребли из его карманов все до копейки. Забрали даже сигареты, за которыми он отправился в магазин в опасное вечернее время: в час Большой Милицейской Охоты. Если мы его не подвезем, он окончательно потеряется и снова загремит в каталажку.

– Мусорская матрица подзарядилась, – Онже втапливает педаль до упора, окатив облачком выхлопных газов сутулую фигуру выставленного наружу бедолаги. – А сейчас его еще разок поимеют: тут уже московские патрули разъезжают. Вообще, он несчастное существо! Думает, будто он на себя пашет, старается чего-то там, напрягается, а реально из него всю жизнь соки давят, пока до корки не выжмут, понимаешь? Причем выбор-то небольшой: либо ты сам соковыжималкой работаешь, либо доят тебя. Матрица людей жрет, а они до самой смерти так и не втыкают, что с ними вообще происходит.

Промучившись в пробках, мы пробираемся в типовой спальный район на столичной окраине. Магнитные башни многоквартирных домов манят людей к телевизору за дозой вечерних иллюзий, из дверей универсама эконом-класса расползаются по улицам бабки с авоськами и пакетами, помойными вихрями болтаются в воздухе обрывки полиэтилена. Выйдя на тротуар, Онже о чем-то болтает с нашим барыгой и его шмарой. Укрывшись от холода в салоне машины, я копаюсь в мобильнике, перебирая контакты из телефонной книжки. Мне нужно срочно отыскать средства. Денежные.

В двадцатый раз я набираю телефонный номер Окорока. Периодически я названиваю директору телепрограммы и трамбую его вежливыми просьбами ускорить выплату денег, которые заработал еще летом. За прошедшее время зарплату корреспондентам выдавали трижды, и я каждый раз пролетал. Сегодня я не буду вежливым: пора уже требовать.

– Да, слушаю, – сочится из трубки гнусавый тенор директора.

Я объясняю: мне пиздец как нужны мои бабки, надо что-то делать срочно. Окорок бесстрастно сообщает, что мне снова ничего не начислили, и начислять, по всей видимости, не собираются.

Я зол. Очень зол. У меня сняты несколько сюжетов за последний месяц работы. Значит телекомпания должна мне денег. По моим подсчетам, они меня выручат.

Хуя. Телебог лично запретил начислять уволившимся, и мне в том числе, какие-то деньги. Он очень не любит тех, кто добровольно отказывается от счастья пахать на него, Телебог. Выходит, что он меня кинул.

– Выходит, он тебя кинул, – невозмутимо соглашается Окорок.

Я сдавливаю пиздабольник в ладони. Еще немного, и из него посыплются финские микросхемы. Давясь злобой, роняю напоследок заведомо невыполнимые угрозы (так делают все беспомощные), называю Окорока окороком и бросаю трубку в экстремальной степени раздражения.

Соковыжималка и есть. Рядовые граждане пашут, производят ресурсы и получают за свои труды вдесятеро меньше, чем обитатели вышестоящих уровней Пирамиды. Потому что мы сами – ресурс. БАТАРЕЙКИ. Каждая заключена в электронном гнезде своей индивидуальной семьи-ячейки-общества. Каждая подключена к Матрице многочисленными проводами и шлангами и кабелями трудовых, социальных, экономических, политических, и всяко-разных других отношений.

Работа – паз, который доит из человека энергию и удерживает его на одном месте. Батарейка получает зарплату за предыдущий месяц в конце следующего, а если увольняется – не получает ни гроша. Это делается для того, чтобы покинув место неволи, раб тут же оказался банкротом. Ему клещами в горло вцепятся кредиторы, тисками сдавят коммунальные службы, каменной глыбой придавит могучее чувство голода.

Протестовать бесполезно. Стоит случаям злоупотреблений со стороны работодателей всплыть в каких-нибудь теледебатах, и искусные в словопрениях политики и правоведы лицемерно переваливают вину на самих пострадавших. Мол, есть закон, существуют надзорные и судебные органы, установлен порядок заявлений, обращений, обжалований. Лживые слова звучат убедительно, но любой кто пытается защитить себя «правовыми» методиками, обречен на долгое унижение и вероятный провал. Человек годами состязается в судах и комиссиях с профессиональными юристами, теряет время, нервы, здоровье, а часто и саму возможность заработать себе на хлеб. Рано или поздно наглый раб, возомнивший себя свободным и вякнувший что-то о своих правах, вынужден будет примириться с действительностью.

В период работы в «Помойке» мне довелось однажды присутствовать при разговоре, когда один из сотрудников универсама пришел в дирекцию требовать свои деньги. Как и все его предшественники, грузчик Алмаз при увольнении не получил ни зарплаты, ни премии. При том, что проработал весь предыдущий месяц со сверхурочными. Ему выплатили «положняк», чуть больше тысячи рублей, и помахали ручкой. Не имея средств ни на дальнейшую аренду квартиры в столице, ни на то, чтобы вернуться в родную Кабарду, Алмаз прошел из кассы прямиком в кабинет заведующего. Крепкий, бульдозерной мощи грузчик угрожающе навис посреди помещения с намерением выведать, КТО похитил его деньги. КОМУ можно пойти и вот прямо сейчас вдребезги разбить голову.