Инженер. Система против монстров 9 (СИ) - Гремлинов Гриша - Страница 34

Таймер: 0 минут 0 секунд.

— Пульс Ершова восемьдесят два удара в минуту, — доложил Прометей. — Ритм синусовый, нерегулярный. Единичные экстрасистолы.

— Сколько?

— Три-четыре в минуту.

— Следи за ними. Если пойдут залпами, немедленно сообщи.

— Принято.

Экстрасистолы — это нехороший знак. Миокард, измотанный гипоксией и токсином, начинал стрелять в произвольном порядке. Это предвещало фибрилляцию. Петрович знал это, но вслух пока не говорил. Он просто направил поток исцеляющей энергии на сердечную мышцу сильнее.

Прошло несколько минут. Долгих, плотных, наполненных только дыханием пациентов и ритмом вентиляции. Петрович не отнимал рук от Ершова. Мана уходила стабильно. Он чувствовал это как уровень воды в баке, который медленно опускается. Но ничего, для этого есть кристаллы.

Тень слабо шевельнулся. Не в судороге, а почти осознанно. Правая рука дёрнулась вбок и замерла. Рейн тут же взяла её обеими руками.

— Тихо, — сказала она. — Тихо, ты в безопасности.

Ассасин не открыл глаза. Но рука расслабилась.

— Судороги снизились до минимума, — констатировала Марина и добавила секундой позже: — Это хорошо.

Петрович бросил на неё взгляд. Рейн смотрела на Тень. Лицо по-прежнему непроницаемое. Но в том, как она подошла, наклонившись чуть ближе, чем нужно просто для наблюдения, было что-то.

Он не стал ничего говорить.

— Экстрасистолы: шесть в минуту. Стало больше, — доложил Прометей.

— Как давно шесть? — тут же отреагировал Петрович.

— Тридцать секунд назад было четыре. Сейчас шесть.

— Калий, — доктор быстро обернулся. — Вера, у нас есть хлорид калия?

— Раствор с системным катализатором? Есть.

— Добавить в капельницу Ершова. Медленно. Гипокалиемия его добивает, миокард потерял электролиты с потом и при судорогах.

Следующие семьдесят секунд шли ровно. Вера работала. Прометей сжимал мешок. Рейн молча держала руку Тени, когда тот снова чуть дёрнулся.

— Прометей. Доложи пульс.

— Восемьдесят два удара…

Пауза.

— Прометей? — доктор посмотрел на робота.

— Секунду, — отозвался тот.

Пауза длилась три секунды. Для андроида, способного обрабатывать терабайты данных в секунду — это вечность.

— Пульс пропал, — сообщил он наконец.

Не «стал слабее». Не «снизился». Пропал.

— Убери мешок, — бросил Петрович. — Подушку убрать. Вера, отойди.

Он встал над Ершовым. Приложил два пальца к шее. Туда, где должна биться сонная артерия. Ничего. Пять секунд. Ничего.

Петрович скрестил руки. Правой ладонью накрыл левую, поставил их на нижнюю треть грудины Ершова. Выпрямил локти. Перенёс на них весь вес тела.

Первое нажатие.

Грудная клетка ушла вниз на пять сантиметров. Правильно.

— Раз, — громко произнёс Петрович. — Два. Три. Четыре. Пять.

Он давил жёстко, без жалости. Сострадание сейчас было бы убийством. Непрямой массаж сердца — это не нежная процедура. Это механическое принуждение обескровленного насоса качать кровь дальше. Это физически тяжело для того, кто давит. На это неприятно смотреть. Но это работает.

— Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Вера стояла у изголовья с маской.

— Два вдоха после тридцати, — велел Петрович, не останавливаясь. — Готовься.

— Готова.

— Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать…

Рейн не двигалась. Она замерла у стены, глядя на это с каменным лицом. Но она не уходила.

— Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать!

Петрович распрямился. Вера тут же надела маску и дважды мягко сжала её, нагнав воздух в лёгкие. Грудная клетка поднялась. Два раза.

Снова руки на грудину.

— Раз. Два. Три…

Петрович давил. Считал вслух. Не для того, чтобы кто-то слышал. Чтобы ритм был правильным. Чтобы не сбиться. Чтобы не думать о том, что бывший капитан полиции лежит под его руками мёртвый, и у него есть одна, может две минуты до того, как мозг начнёт умирать без кровотока.

— Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

В этот самый момент Алексей открыл глаза.

С потолка капала вода, собравшаяся там от пара, и каждая капля с глухим шлепком разбивалась о мокрый пол, отсчитывая секунды чужой жизни.

Костоправ и Медведь двигались слаженно, но с заметной усталостью. Противогазы давили на лица, резиновые уплотнители натирали кожу. Они только что закончили с Алексеем. Три пациента прошли через их руки, трижды они сдирали с себя заражённые перчатки и надевали новые.

И вот четвёртая пациентка. Последняя.

Дверь распахнулась. На пороге возник Варягин, а за ним, на носилках, которые держал с другой стороны Борис, лежала Искра.

Они переложили её на холодный металл стола с той же механической аккуратностью, с какой до этого перекладывали остальных. Девушка была без сознания. Её знаменитая огненная шевелюра безвольно разметалась по стальной поверхности. Чёрная кожаная куртка, джинсы, тяжёлые ботинки — всё это теперь было не одеждой, а пропитанной ядом второй кожей, которую нужно сорвать как можно скорее.

Борис, тяжело дыша в противогазе, посмотрел на неподвижное тело, потом на Медведя.

— Удачи, мужики, — глухо пробормотал он и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью.

Медведь сглотнул и ощутил озноб, хотя сам от себя не ожидал, что сдрейфит. Он посмотрел на Искру, на её бледное, усыпанное красными язвами лицо. Она выглядела такой… беззащитной. Совсем не похожей на ту язвительную фурию, которая могла испепелить словом не хуже, чем огненным шаром.

— Она нам потом что-нибудь поджарит, — пробормотал он глухим, низким голосом.— Лёха поймёт, но ему тоже это… не понравится.

Костоправ, проверяя лезвия больших медицинских ножниц, даже не повернул головы.

— Что именно ему не понравится, Миша? — уточнил он. — Что мы спасли жизнь его боевой подруге? Или что мы при этом увидели её в чём мать родила?

— Ну… второе, — честно признался Медведь, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Она ж… его баба.

Костоправ наконец перевёл на него взгляд. В его глазах, увеличенных линзами, на мгновение сверкнуло раздражение.

— Сейчас она не «его баба» и не чья-то ещё. Сейчас она — пациент в критическом состоянии. А мы — медики. И если тебе, Миша, придёт в голову хоть на секунду отвлечься от протокола и пялиться куда не следует, я тебе лично вправлю шейные позвонки. Через задницу. Я ясно выражаюсь?

— Ясно, — буркнул Медведь пристыжённо. — Как божий день.

— Вот и отлично.

Костоправ наклонился над Искрой. Холодный металл ножниц коснулся её рваной футболки у самого живота. Щелчок. Лезвия сомкнулись, и по ткани поползла ровная, аккуратная линия разреза, направляясь вверх, к груди. К сердцу.

И в этот момент он замер.

Ножницы в его руке остановились, не дойдя до цели каких-то пары сантиметров. Пальцы, способные с ювелирной точностью вправить смещённый позвонок, вдруг отказались подчиняться.

Сквозь бледную кожу Искры, прямо по центру груди, чуть правее того места, где под рёбрами бьётся сердце, начало пробиваться свечение. Сначала робкое, как тлеющий в ночи уголёк. Потом ярче, увереннее. Мягкий оранжевый свет, пульсирующий в такт сердцебиению. Он разгорался изнутри, превращая её грудную клетку в подобие загадочного светильника, в котором горел не фитиль, а сама жизнь.

— Что за… — начал Медведь, делая шаг вперёд.

Но договорить не успел.

Тело Искры выгнулось дугой. Резко, судорожно, с такой силой, что её затылок и пятки с гулким стуком ударились о металлическую столешницу. Это был не мышечный спазм от яда, а нечто иное, первобытное, словно её тело превратилось в натянутую до предела тетиву.

Глаза пиромантки распахнулись.

И Медведь отшатнулся, потому что это были не глаза Искры. Радужки и зрачки исчезли, затопленные расплавленным золотом. Два миниатюрных солнца, два колодца чистого пламени, в которых не было ни мысли, ни страха, ни боли. Только ярость стихии, вырвавшейся на свободу.