Бывшие. Врачебная Тайна (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 10

— Представляю, сколько своровали, пока строили.

— Мама! Прекрати! — мне стыдно перед водителем, который хмуро смотрит на нас в зеркало заднего вида.

Всю дорогу мама охала, вздыхала, жаловалась на дочь, на дороги, на дураков за рулем. И вообще все везде прогнило и опаскудилось, одна она луч света в этом темном царстве разрухи и порока.

К счастью, нас уже встречают. Здоровенный медбрат с татухой на бицепсе подвозит каталку, и мама тут же включает робкую деву, которая нуждается в рыцаре.

Он помогает ей выбраться и везет ко входу, а я расплачиваюсь с водителем, и перед тем, как выйти из машины смущенно произношу:

— Извините.

— Здоровья вам…и терпения, — усмехается мужчина, выразительно кивнув в сторону матери.

— Спасибо.

Дальше какой-то киш-миш. Бегаю из кабинета в кабинет. Тут оформляют, там печать ставят, здесь подпись. Голова кругом.

Все это время мать сидит в коридоре и ждет приема с таким видом, будто сама царица Шамаханская пожаловала. Стоит мне только появиться рядом, как начинается ворчание:

— Почему так долго? Меня должны были сразу принять. Иди договорись.

— Мама, тут есть и другие пациенты, — намекаю на то, что она не VIP-персона, но намек со свистом пролетает мимо.

— Мы, между прочим, из другого города сюда специально приехали! — произносит таким тоном, будто мы не из крошечного, всеми забытого Мухосранска пожаловали, а как минимум прилетели на собственном вертолете прямиком с золотых приисков.

— Нас позовут, когда придет очередь.

Я уже жалею, что так быстро разделалась с документами. Надо было тянуть и не торопиться, нервы целее бы были.

Над дверью загорается табличка «Заходите».

Я завожу мать в большой, просторный кабинет, обставленный по последнему слову техники. Тут чисто, светло и не веет той безнадегой, которая обрушивается, стоит только перешагнуть порог нашей зашарпанной городской больницы. Здесь веришь в выздоровление, медицину, врачей и испытываешь желание жить.

Так я думала до того момента, как увидела, кто сидит за столом.

После этого захотелось застрелиться.

А еще лучше заорать во весь голос: Что ты тут делаешь?!

— Проходите.

Он поднимает взгляд. Сначала на загипсованную ногу матери, потом на саму мать, потом на меня. Снова на мать. И снова на меня.

Ни словом, ни жестом не выказывает удивления. Только одна бровь выше уползает. На этом все. Я его не интересую.

Вольтов приступает к работе, и за все время ни разу на меня не смотрит. Только вопросы задает, если мать затрудняется ответить.

А я как большая бестолковая медуза сижу на кушетке и растекаюсь. И мыслями, и телом. То дрожу, то каменею. То начинаю стучать зубами, то потею. Пару раз отвечаю невпопад, тут же получив от матери взгляд полный недовольства.

Мама, кстати, ведет себя прилично. Не капризничает, не говорит, что кругом одно говно, и что ей все должны. То ли испугалась Вольтова, который за работой выглядит максимально серьезно, то ли он ей понравился.

Она и не догадывается, что перед ней сидит Кирюшин папа. Тот самый, которого она регулярно кроет хлесткими словами и считает последним гадом на этом свете. Не узнает его.

И хорошо, что не узнает, иначе истерики бы не избежать. В лучшем случае пришлось бы менять врача, а в худшем — нас бы просто выкинули из центра.

Операцию он назначает на следующий день и отпускает, так ни разу на меня и не взглянув.

— Хороший врач, — удовлетворенно кивает мама, — вроде не дурак.

Арсений никогда не был дураком. Сволочью — да. Дураком — нет.

После приема маму увозят в палату. А я еще долго слоняюсь по холлу, боясь пропустить что-то важное. Она сто раз звонит и привычно мотает мне нервы. То ей не нравится палата на четверых, то койка не у окна. То анализы долго делали, то ужин принесли не горячий. Все не так. Я пытаюсь ее утихомирить, но она мастерски высасывает из меня всю энергию, а заодно и разумные мысли.

За всей этой суматохой, из головы напрочь вылетает, что мне самой надо где-то ночевать. И когда приемные часы заканчиваются, и всех посторонних просят на выход, я оказываюсь на крыльце, с тощим рюкзаком за спиной и полнейшим непониманием, что делать дальше.

Медицинский центр находился за городом и утопал в зелени. Красиво, но беда в том, что ночевать среди всех этих кустов и деревьев вряд ли мне кто-то позволит. Хотя я уже так устала, что готова прилечь на первом попавшемся газоне, сунуть камень под голову и драным лопухом накрыться.

Надо ехать в город, а я даже не знаю, где тут остановка. И есть ли она вообще, может сюда всех только на машинах привозят.

Делать нечего, спускаюсь по ступеням. В крайнем случае вызову такси.

На сердце неспокойно. Оно гремит, екает, надрывно тарабанит в груди. Знаю, что маменька тот еще манипулятор, и что очень любит нагнать жути и изобразить из себя самого больного человека в мире, которому все всё должны, но сегодня во время осмотра она выглядела притихшей и по-настоящему испуганной. Привыкла нагнетать, а как дело до серьезного дошло, так и испугалась.

Сидит там, наверное, на своей койке. Грустит, глупости всякие думает. Я оборачиваюсь, в надежде глянуть на ее окна, но врезаюсь взглядом в мужскую грудь.

Он неожиданности охаю:

— Мамочка, — и неосознанно делаю шаг назад.

А под ногой пустота.

Неловко взмахиваю руками и хватаюсь за воздух.

Секунда до падения, а потом меня резко выдергивает обратно, с размаху впечатывая в жесткое тело. И я цепляюсь за своего спасителя, наплевав на правила приличия и все остальное. Просто хватаюсь, как за спасительную соломинку, и в тот же момент накрывает.

Знакомый запах, знакомый стук сердца, знакомое тепло рук.

Колени тут же становятся пластилиновыми, а хребет и вовсе превращается в вареную макаронину. Я вся растекаюсь. Не дышу, не шевелюсь, не могу думать ни о чем другом, кроме рук, в кольцо которых я попала.

И тошно до одури, потому что внезапно хочется остаться тут навсегда. Потому что тут хорошо, спокойно…но это самообман.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Под ноги смотреть не пробовала? — голос ворчливый, но в нем тревога, которую Вольтову не удается скрыть за сарказмом.

Сердце пропускает еще один удар, а потом сжимается, отказываясь проталкивать кровь по венам. Голова кружится.

— Я пыталась. Ты меня испугал.

— Давно ли ты стала такой пугливой? — прохладно улыбается Вольтов, но почему-то не спешит отпускать. Держит, будто боится, что стоит только убрать руки, и я тут же кубарем покачусь по ступеням.

— Я просто не ожидала увидеть тебя…так близко.

Арсений вскидывает брови:

— Вообще-то я тебя звал.

Я краснею и все-таки высвобождаюсь из его рук, хотя все внутри протестует и просится обратно. Нечего мне там делать.

— Я задумалась.

— О чем?

Он задает вопрос, но смотрит на меня без всякого интереса. Минутный порыв и волнение уже испарились, уступив место обидной отстраненности.

— Пытаюсь решить, как добраться до города.

— Идем, — коротко кивает, чтобы я следовала за ним, и спускается по лестнице. А я как стояла, так и стою. Ноги не идут. Где-то перебило нервные окончания. — застряла?

Да. В прошлом. Оно на секунду полыхнуло, заслоняя собой все остальное, опалило, снова разъедая едва затянувшиеся раны.

— Иду.

Надо послать его, задрать нос и пройти мимо, небрежно задев плечом, но я забываю, как это делается. Все, на что меня хватает — это просто идти следом за ним и растерянным взглядом метаться по широкой спине, обтянутой черной косухой.

Сейчас Вольтов не похож на преуспевающего хирурга. Просто молодой мужчина в солнечных очках, с татухой на шее и пружинистой походкой.

Самоуверенный гад.

Он всегда таким был. Я помню, как потеряла голову будучи сопливой первокурсницей, когда увидела его в первый раз. Там разом отказали все системы жизнеобеспечения — сердце, легкие, а мозг и подавно. Я просто стояла и таращилась на популярного ординатора, и даже предположить не могла, как все в итоге обернется. И все закрутилось, завертелось с такой бешеной скоростью, что я и опомниться не успела, как полностью в нем растворилась. А потом крах…