Бывшие. Врачебная Тайна (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 7

— Алин, не тормози. Я про врача в травмпункте! У него невеста есть. Хотя, чего я удивляюсь, — тяжко вздыхает она, — такой шикарный мужик просто не может быть один. Вокруг него, наверняка, толпы вьются. Она еще красивая такая, ппц просто. Я в соцсети нашла. Волосы, кожа, ногти. Вся такая холеная, дорогая. Не то что я — «мамкина красотка». Обидно даже.

У меня пересыхает в горле:

— Да какая разница. Не плевать ли что там происходит в личной жизни у какого-то докторишки.

Мне вот плевать. Плевать!

— Не какой-то докторишка, а самый охрененный врач из всех, что я видела за свою короткую жизнь.

Меня потряхивает, но приходится взять себя в руки, потому что на кухню выползает мама.

— Сколько можно трещать? — недовольно кривится, будто я только и делаю, что болтаю по телефону, — голова уже раскалывается.

Она наливает стакан воды, но не уходит. Смотрит в окно, но я-то знаю, что слушает. Мама уверена, что иметь право влезать во все: в мои дела, в мои разговоры, во все уголки моей и без того скучной жизни.

Я делаю вид, что не понимаю этого и хватаюсь за следующую картофелину, а в телефоне по-прежнему томно вздыхает Юлька:

— Я уже нафантазировала себе, как сниму гипс и приеду к нему, чтобы поблагодарить. Приглашу на ужин, который плавно перейдет в утреннюю чашечку кофе.

— Нашла о ком фантазировать, — бубню, едва справляясь с ножом в руках. Он гуляет во все стороны и норовит врезаться в палец.

— Я не понимаю, почему он тебе не понравился. Такие глаза, такие руки, а голос…

— Голос, как голос.

— Да ну тебя, Алинка. Неромантичная ты.

— У меня нет времени на романтику.

— Ну и правильно. Нечего фигней всякой заниматься. Вот дочь вырастишь, замуж выдашь, сама на пенсию уйдешь, там и разгуляешься, — прикалывается Юля. — Найдешь себе старого пердуна и будете друг другу томно мерить давление и ставить уколы. Если, конечно… мама разрешит.

Мама в этот момент смотрит на меня, не отрываясь, как коршун. Слышать, о чем идет речь она не может — громкость на минимум, но то, что я не завершила разговор по первому слову, ее раздражает.

— Непременно все так и будет, — кое-как отшучиваюсь.

Мои улыбки матери тоже не нравятся, поэтому она сразу влезает:

— Заканчивай.

То, что стоять над душой и мешать разговору — это по крайней мере неприлично, она не задумывается. Для нее единственный правильный вариант, это когда дочь по первому же требованию откладывает все свои разговоры и дела.

Меня убивает все это. Я устала. А новость про невесту Вольтова и вовсе впивается под ребра острым шипом.

Не хочу об этом думать, но думаю.

— Ладно, я поняла, — наигранно вздыхает Юля, — разговаривать с тобой на тему неразделенной любви бесполезно. Ты — дама стойкая и на всякие глупости не размениваешься. Пойду лучше почешу спицей под гипсом, сил нет терпеть!

Видела бы она, как стрясет эту стойкую даму прямо сейчас.

— Удачи.

Стоит мне только отложить телефон, как мама тут как тут:

— С кем говорила?

— С Юлей.

— И зачем тебе названивает эта тунеядка? Делать ей нечего?

— Она моя подруга, мам. Мы просто болтали, — голос звенит. Я склоняюсь над ведром с очистками, чтобы она не увидела моего пылающего лица.

— Нашла с кем болтать! Она и двух слов нормально связать не может. Да и что за разговоры такие про романтику? Заняться больше нечем, кроме как всякие непотребства обсуждать?

Я не выдерживаю:

— Мам, хватит, а?! Ты из меня монашку что ли пытаешься сделать? Об этом не говори, то не делай. У тебя не возникает мыслей, что я — человек взрослый, и что у меня может быть какая-то своя личная жизнь?

— Вон, твоя личная жизнь в комнате храпит, — кивает, подразумевая спящую после обеда Киру, — ты тогда тоже говорила, что взрослая. А в итоге вернулась с хвостом, а мне теперь тащи вас обеих… А у меня, между прочим, сердце слабое.

— Таблетку выпей, — откидываю нож в раковину, — и ляг поспи…

— Понятно, — она поджимает губы, — из-за подруженек своих мать родную гонишь. Ну-ну, смотри, как бы потом жалеть не пришлось. Близок локоток, а не укусишь.

И уходит с кухни с видом оскорбленной королевы, а я, едва держась на ногах, опираюсь на столешницу. Мне плохо. Не физически, а морально. Воздуха не хватает.

Хочется все бросить и бежать до тех пор, пока не упаду на землю без сил. Устала.

— Соберись, тряпка, — шиплю на саму себя и начинаю готовить ужин.

Уже ночью, когда все домашние засыпают, я залезаю в соцсети. Просто так, чтобы полистать ленту, посмотреть, что написали друзья, но почему-то оказываюсь на странице Вольтова.

Меня будто сам черт за руку туда ведет.

Арсений никогда не был фанатом онлайн жизни, поэтому фоток у него мало. Но и тех, что есть хватает для того, чтобы у меня началась депрессия.

На последнем снимке рядом с Вольтовым девица, от одного взгляда на которую пышным цветом расцветают комплексы. Ухоженная, дорогая, уверенная. Макияж такой будто и нет его совсем, и нюдовые идеальные ногти.

Я невольно опускаю взгляд на свои, обрезанные под самый корень, и краснею, хотя вроде, как и не перед кем. Разве что перед собой, потому что давным-давно забыла, что такое баловать себя. То игрушки с одеждой дочери покупаю, то что-то в дом.

А ведь я красивая… И раньше была, и сейчас, просто забыла об этом. И напомнить некому…

Перехожу на страницу к этой девушке, а там фотка с кольцом на ухоженной лапке и десятки комментариев из разряда «молодцы», «наконец-то», «вы прекрасная пара».

И вроде должно быть наплевать, а больно. И обидно.

Рядом ворочается Кирюша, словно чувствуя мое состояние.

— Спи маленькая, спи, — я укрываю ее, целую в теплый нос, а у самой ком поперек горла, — все будет хорошо.

Ночью мне снятся жуткие сны. Мне постоянно то больно, то стыдно, и давит чувство того, что я несчастна. И по утру раскалывается голова. Я кое-как улыбаюсь Кирюше, которая болтает как заведенная, рассказывая про садик, в пол-уха слушаю мамины планы о том, что надо будет сделать вечером, когда вернусь с работы. И так тошно, что словами не передать.

И на работе все серое.

А за окном лето, люди гуляют, улыбаются. У каждого полно своих хлопот и проблем, но есть время и на себя. Почему же у меня его нет?

Или я сама его себе не даю?

Снова вспоминаю девицу Вольтова и во мне что-то ломается.

— Лидия Степановна, мне во второй половине дня уйти надо.

— Куда уйти? — тут же возмущается начальница, — работы невпроворот!

Ее всегда невпроворот. И вчера, и сегодня, и завтра.

— У меня отгул есть. Я его возьму.

Обычно я отгулы оставляла на тот случай, если дочка заболеет. Мать не слишком-то рвется с ней сидеть, боится заразиться, да и больничные по кошельку бьют. Но не в этот раз.

Я ухожу с работы с чистой совестью и делаю то, что давным-давно не делала. Иду в салон — самый простой и недорогой, но я настолько одичала, что даже это воспринимается, как королевская роскошь.

Делаю светлый маникюр, стригусь, гораздо короче, чем обычно — волосы едва касаются плеч, прямая челка, крашусь в шоколадный. И когда разворачивают лицом к зеркалу, попросту не узнаю себя.

Другая.

Мне даже кажется, что, когда иду по улице, попадающиеся навстречу люди больше улыбаются.

А уж когда Кира, моя маленькая честная кнопочка, восторженно трогает блестящие пряди и шепотом произносит:

— Ты такая красивая, мамочка…

У меня просто обрывается внутри.

Я чувствую себя если уже не королевой, то принцессой точно.

До того момента, как прихожу домой.

— Ну и что ты с собой сделала? — сходу спрашивает мать.

У меня под вечер такое благостное настроение, что я даже теряюсь от ее наезда:

— Тебе не нравится?

— Ты себя в зеркало видела?

— Видела. Вроде хорошо. И в салоне сказали, что мне идет.

— Ну раз в салоне сказали, то да. Конечно, хорошо, — выплевывает она и, сокрушенно качая головой, уходит на кухню.